Своя правда

— Люд, дай две тысячи до пенсии, — сказала Тамара Сергеевна и уже стояла в прихожей с раскрытой сумкой. Не «можешь дать?». Не «если не трудно». Просто протянутая рука и сумка, расстёгнутая заранее. Я достала из кошелька две купюры. Она убрала их, не пересчитывая, защёлкнула замок и поцеловала меня в щёку — суховато, как ставят печать. — Десятого верну, — сказала она. — Как всегда. Десятого она не возвращала никогда. Двадцатого тоже. Деньги просто растворялись где-то между её пенсией и моим следующим авансом, и в следующий раз всё начиналось снова — с той же сумки, с того же поцелуя в щёку...

Маргарита Михайловна приехала в субботу в десять утра. С сумкой и с пирогом. Пирог — это было нормально. Пирог она пекла часто, с капустой, и всегда приносила его так, будто делает одолжение: ставила на стол, ничего не говорила, ждала, что я скажу спасибо. Я говорила. А вот сумка была новая. Большая, кожзам, на длинном ремне — такие берут, когда едут не в гости, а по делу. С пирогом в гости ходят с пакетом. С сумкой — это уже что-то другое. Я открыла дверь, поздоровалась, взяла у неё пирог. Она прошла...

Я узнала, что он наконец сказал ей «нет», не от него. От Раисы Фёдоровны. Она позвонила мне в среду, в восьмом часу, и голос у неё был такой, какого я не слышала ни разу за десять лет. Тихий. Без напора. Она сказала: «Лена, ты, наверное, рада». И положила трубку раньше, чем я успела понять, о чём она. Я стояла на кухне с телефоном в руке. Витя ещё не пришёл с работы. На плите остывал суп. Я думала: рада чему? Что он сделал? Я не знала. Это и было самое странное — что он сделал что-то, о чём первой узнала его мать, а не я...

— Ты только на минуточку дай, полить, — сказала Зинаида Васильевна и протянула ладонь через порог. — Цветы же засохнут, пока вы в отпуске. Ладонь была сухая, в коричневых пятнах, с тонким обручальным кольцом, которое уже не снималось. Я смотрела на эту ладонь и думала про фикус на подоконнике в зале. Фикус был один. Он стоял в тени и поливать его раз в неделю было более чем достаточно. Мы уезжали на десять дней. — Я сама заеду перед отъездом, налью, — сказала я. — Ему хватит. — Да брось ты. — Она уже сняла туфли в прихожей, прошла на кухню, поставила сумку на табурет...

Сейчас стиральная машина стоит там же, где и раньше, — в углу ванной, под полкой с порошком. Холодильник на кухне гудит по ночам, я к этому привыкла. Раз в месяц мне звонит Оксана — невестка — и спрашивает, как у нас дела...

— Открывай, — сказала Зинаида Васильевна в трубку. — Я уже на повороте, через десять минут буду. Грядки сами себя не вскопают. Был конец апреля, суббота, половина восьмого утра. Я стояла на кухне в халате, одной рукой держалась за телефон, другой — за чайник...

— Ты вложила деньги — и думаешь, что квартира твоя? — спросила Зинаида Васильевна. — Так не бывает, Тома. Эту квартиру вы обустраивали вместе. Значит, и она общая. Был конец августа. Мы сидели у нас на...

Доверенность лежит у меня в нижнем ящике стола, в той же папке, где паспорт и полис. Бумага с печатью нотариуса и одним словом, которое всё решило, — «отменена». Я смотрю на неё раз в год, когда разбираю документы перед налоговой. Достаю, читаю дату, кладу обратно. Два года прошло. Тамара Сергеевна до сих пор уверена, что я просто передумала продавать гараж. Что струсила, или денег пожалела, или Виктор отговорил. Я не стала объяснять. Пусть думает, что хочет, — мне так даже спокойнее. Иногда она при гостях вспоминает: «Вот был у Тани гараж, хотели продать, да руки не дошли»...

Сто восемьдесят два раза я взяла трубку. Я считала — не для того, чтобы потом кому-то предъявить. Просто в какой-то момент стала считать, как считают дни до отпуска или платежи по кредиту. Цифра росла, легче не становилось. Восемь утра. Не семь, не девять — ровно восемь. Тамара Сергеевна звонила, когда я застёгивала пальто в прихожей, одной рукой держала сумку, другой искала ключи. Каждое утро одинаково. Я научилась узнавать этот звонок по времени, ещё не глядя на экран. Звонила не сказать что-то важное...

— Вам тут заказное на Тамару Сергеевну, — сказала почтальон. — Распишитесь, раз вы родственники. Я стояла на крыльце дачи, держала в руке извещение и не понимала, при чём тут моя свекровь. Заказное письмо...

Чемодан стоит у двери уже час. Не большой — тот, с которым я когда-то ездила в санаторий в Анапу, серый, с одним сломанным колёсиком. В него поместилось немного: бельё на три дня, зарядка, документы из верхнего ящика, упаковка таблеток от давления. Я собирала его медленно, без спешки, и сама удивлялась тому, как ровно лежат руки. Андрей уехал в семь. Как всегда по пятницам — последние четыре года. Сказал в дверях: «Я к маме, она там просила полку прибить». Полку он прибивает уже которую пятницу. Я не считала...

— Оксана с мальчишками приедет в субботу, — сказал Толик и положил телефон экраном вниз. — На всё лето, как обычно. Я мыла клубнику в дуршлаге под холодной водой. Не обернулась. — Куда приедет? — Ну на дачу. Куда ещё. Дача была моя. Шесть соток в Приморском, под Самарой, с домиком в две комнаты и верандой, которую мы с Толиком обшивали вагонкой сами, своими руками, в первое лето после свадьбы. Купила я её до брака — на деньги, которые остались от продажи бабушкиной квартиры в Чапаевске. Толик про это знал...