Светлые строки | Валерия Тен

Я смотрела на свою свекровь Галину Петровну и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Она сидела напротив меня за кухонным столом, поджав губы, и методично помешивала ложечкой чай, который давно остыл. Звон металла о фарфор действовал на нервы, но я старалась сохранять спокойствие. — Лена, ты пойми, — начала она в который раз. — Мужчина должен чувствовать заботу. Приходить в уютный дом, где пахнет борщом, где жена встречает с улыбкой... А ты? То на совещаниях пропадаешь допоздна, то командировки какие-то...

Звонок в три ночи. Я проснулась от вибрации телефона под подушкой. Ребёнок спал рядом — пятилетний Миша, перевернулся на живот, дышал тихо. Я вышла в коридор. — Алло? Голос сестры — хриплый, мокрый от слёз. — Ань… мне плохо. — Что случилось? — Онкология. Рак щитовидки. Срочная операция. Нужно четыреста тысяч до утра. Клиника частная — очередь ждать не будет. Я замерла. Рука потянулась к выключателю — не включила. Стояла в темноте. — Какая онкология? Ты же вчера была на дне рождения у Маши… — Анализы получила сегодня...

Тиканье настенных часов в гостиной Марии Петровны давно превратилось в звук падающих капель воды. Раздражающий, методичный, неумолимый. Пять часов вечера. Пять минут до прихода Игоря. Она знала этот ритм наизусть: лязг лифта, тяжелые шаги, три коротких звонка — нетерпеливых, требующих немедленного ответа. Мария Петровна попыталась подняться с кресла. Колени отозвались привычной, вгрызающейся в кость болью. Она охнула, хватаясь за подлокотник. Пальцы соскользнули, и она снова опустилась на старую обивку...

Тяжелая сумка с эмблемой вахтового поселка больно оттягивала плечо, но Алексей не замечал этого веса. Внутри, завернутые в пожелтевшую газету и перетянутые резинками, лежали три миллиона рублей. Год в Заполярье. Год без солнца, в железных вагонах, под рев ледяного ветра и скрежет горной породы. Каждая банкнота в этой сумке была оплачена его суставами, сединой на висках и бесконечными сменами по четырнадцать часов. Он хотел сделать сюрприз. Не звонил из аэропорта, взял такси и теперь осторожно поворачивал ключ в замке их съемной квартиры...

Шестидесятилетие Марина отметила в пустой квартире. Дети, Игорь и Оксана, заскочили на пятнадцать минут, подарили набор дешевых полотенец и, сославшись на «бешеный ритм жизни», испарились. Марина долго смотрела на крошки торта на столе, а потом вымыла тарелки и впервые за сорок лет почувствовала: она больше никому ничего не должна. А через месяц в её жизни появился Олег. Он не был «принцем» из сказки — он был крепким, спокойным мужчиной с седыми висками и горькими морщинками в уголках глаз. Когда на третьем свидании он взял её за руку в парке, Марина испугалась...

Вино медленно стекало по белоснежной скатерти, растекаясь уродливым багровым пятном. Игорь замер с вилкой в руке, глядя, как капли падают в его тарелку с праздничным жарким. Кирилл стоял над ним, сжимая пустой бокал, и в его глазах Марина видела не ярость, а холодное, расчетливое удовольствие...

Выписка из реестра легла на кухонный стол, придавив собой счет за интернет. Оксана смотрела на гербовую печать, и ей казалось, что это печать на её собственном гробу. — Посмотри внимательно, деточка, — голос свекрови, Тамары Петровны, был патологически спокойным. — Собственник — я. Квартира была куплена на мои сбережения, которые я «одолжила» сыну. Договор займа у меня на руках. А ты здесь никто. У тебя есть час, чтобы собрать самое необходимое. В семь вечера придут рабочие менять замки. Оксана медленно перевела взгляд на мужа...

— Марина, ну ты же понимаешь, что сейчас не время для истерик. Маме нужен покой, а не твои подсчеты, — Артем вальяжно откинулся на спинку стула в тесной кухне Марины. Он только что доел приготовленный сестрой ужин и теперь лениво ковырял в зубах зубочисткой. Марина смотрела на брата, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Результаты гистологии лежали на столе между ними — белая бумажка, которая перечеркнула её жизнь три дня назад. Четвертая стадия. Опухоль агрессивная, время идет на часы...

Сергей отошёл от остановки и в который раз задержал взгляд на ярком стенде у торгового центра. Звонкие голоса детей, выплескивающиеся откуда-то со двора, эхом отзывались в его голове. На плакате были нарисованы сияющие горки, карусели и счастливые семьи — босоногое детство сквозило буквально в каждом сантиметре афиши. Он хмыкнул: Почему мы, взрослые, стесняемся таких удовольствий? Разве мы не заслужили немного кайфа? Он провёл пальцем по краю бумажного стаканчика с недопитым кофе. Внутри нарастало странное ощущение: вроде бы радостная ностальгия, но приправленная горечью...

Этот оглушительный бой часов ворвался в её сознание, словно чья-то недобрая шутка. Анна невольно вздрогнула и опустила глаза: на блестящей полировке крохотного столика лежало странное письмо. Оно казалось пришельцем из другого мира, где она когда-то умела смеяться — а теперь и смех будто захлебнулся в вечном тиканье. Она потянулась к конверту дрожащими пальцами, и в этот же миг услышала внутри себя тихий шёпот, почти неразличимый под грохот секунд. Чей-то голос, словно принадлежавший ей самой, спрашивал:...

Он вертел в руках небольшую машину, ярко-синюю, с нарисованными фарами и пластмассовыми колёсами. Пальцы у него дрогнули, когда продавец нагнулся через прилавок и насмешливо скривил губы. — И что вы хотели за эти деньги? Свет, звук? Да у нас игрушки с подсветкой стоят вон сколько! — Продавец стукнул по ценнику пластмассового вертолёта, словно доказывая, что у мужчины слишком завышенные ожидания. Сергей почувствовал, как уши заливает жаром. Он посмотрел на тугие ряды кукол и конструкторов, улавливая перешёптывания покупателей за спиной...

Пётр осторожно коснулся края зелёного драпа, который лежал на верхней полке в дедовском чулане. Ткань смахивала на старый полинялый плащ: толстая, местами выцветшая, с небрежно прилипшими нитками по краям. Дед, привычно кашлянув, повторил свою загадочную фразу: — Пусть лежит! Вдруг пригодится! Петру всегда казалось, что за этими словами стоит нечто большее, чем банальная жажда накопительства. Но для него всё равно оставалось непонятным, кто и как собирается применять вещь, пролежавшую без дела лет сорок...