Сушкины истории

Моя бабушка Шура не любила отмечать День Победы. Не потому, что не помнила. А потому что помнила слишком хорошо. Каждый год девятого мая она уходила в свою комнату, включала радио и слушала «Вставай, страна огромная!» с абсолютно сухими глазами. Плакать бабушка разучилась в сорок третьем, когда пришла похоронка на отца. А через три дня ‒ письмо от него же, живое, с полевой почты. – Ошибка вышла, – говорила нам бабушка. – Папа вернулся. Без ноги, зато с орденом. Мы, внуки, смеялись над этой историей...

Не люблю поликлиники с детства. Не из-за болезней, а из-за стульев. Пластиковых, холодных, неудобной формы, будто их проектировал человек, который ненавидит человеческие яго*ицы. Мы сидим с мамой на этих стульях. Я живу в Москве. Собранная и деловая, в джинсах за десять тысяч (где эти деньги – непонятно, но факт). Мама – в своем лучшем халате с цветочками, который я подарила ей на 8 Марта три года назад. Она его надевает только «в люди»: в аптеку или к врачу. Дома она ходит в том, который помнит распад Советского Союза...

Пахло пирогами с капустой и чуть горьковатым осенним воздухом из открытой форточки. Ирина Павловна пересчитывала пачки купюр, разложенные по конвертам. Тысяча, пять тысяч, еще десять... Сын с невесткой покупали квартиру. Им не хватало до двухкомнатной в новостройке ровно столько, сколько она только что положила в конверт. Вот-вот придут… – Мать, ну мы же вернем – голос сына Андрея звучал виновато. – Не вернете. И не надо. Это подарок, – она сдвинула очки на лоб и улыбнулась той своей спокойной, чуть усталой улыбкой, которую Андрей помнил с детства...

Надежда Петровна стояла у окна актового зала. За стеклом – ноябрь, мокрый снег, дети в разноцветных куртках бегут домой. Она прижала лоб к холодному стеклу, и слезы потекли сами. Пять минут до конца рабочего дня. Потом нужно вытереть щеки, поправить воротник и выйти с прямой спиной. Ни к чему, чтобы кто-то видел ее слезы. «Кому нужны лишние проблемы? У каждого свои. А моя – так, мелочь. Подумаешь, сын не звонит». Она знала этот голос внутри себя – ехидный, трезвый, закаленный годами одиночества...

Мать лежала уже три года. Аня обслуживала ее механически. Подошла, повернула, проверила, нет ли пролежней, подоткнула одеяло. Молча. Без эмоций. Без сострадания. *** Когда‑то мать говорила. Много. Громко. И всегда не то, что Ане хотелось слышать. – Ты, дочка, совсем никудышная. Тебе бы характер покладистее, да ноги подлиннее… – С такой внешностью надо на одни пятерки учиться, а то не выживешь. – Ты что, тупая?! Я же сказала, как надо делать! Аня и делала. Училась на пятерки. Характер поправила ‒ стала мягкой, удобной, бесшумной...