Сушкины истории

Моя бабушка Шура не любила отмечать День Победы. Не потому, что не помнила. А потому что помнила слишком хорошо. Каждый год девятого мая она уходила в свою комнату, включала радио и слушала «Вставай, страна огромная!» с абсолютно сухими глазами. Плакать бабушка разучилась в сорок третьем, когда пришла похоронка на отца. А через три дня ‒ письмо от него же, живое, с полевой почты. – Ошибка вышла, – говорила нам бабушка. – Папа вернулся. Без ноги, зато с орденом. Мы, внуки, смеялись над этой историей...

Не люблю поликлиники с детства. Не из-за болезней, а из-за стульев. Пластиковых, холодных, неудобной формы, будто их проектировал человек, который ненавидит человеческие яго*ицы. Мы сидим с мамой на этих стульях. Я живу в Москве. Собранная и деловая, в джинсах за десять тысяч (где эти деньги – непонятно, но факт). Мама – в своем лучшем халате с цветочками, который я подарила ей на 8 Марта три года назад. Она его надевает только «в люди»: в аптеку или к врачу. Дома она ходит в том, который помнит распад Советского Союза...

Пахло пирогами с капустой и чуть горьковатым осенним воздухом из открытой форточки. Ирина Павловна пересчитывала пачки купюр, разложенные по конвертам. Тысяча, пять тысяч, еще десять... Сын с невесткой покупали квартиру. Им не хватало до двухкомнатной в новостройке ровно столько, сколько она только что положила в конверт. Вот-вот придут… – Мать, ну мы же вернем – голос сына Андрея звучал виновато. – Не вернете. И не надо. Это подарок, – она сдвинула очки на лоб и улыбнулась той своей спокойной, чуть усталой улыбкой, которую Андрей помнил с детства...

Надежда Петровна стояла у окна актового зала. За стеклом – ноябрь, мокрый снег, дети в разноцветных куртках бегут домой. Она прижала лоб к холодному стеклу, и слезы потекли сами. Пять минут до конца рабочего дня. Потом нужно вытереть щеки, поправить воротник и выйти с прямой спиной. Ни к чему, чтобы кто-то видел ее слезы. «Кому нужны лишние проблемы? У каждого свои. А моя – так, мелочь. Подумаешь, сын не звонит». Она знала этот голос внутри себя – ехидный, трезвый, закаленный годами одиночества...

Мать лежала уже три года. Аня обслуживала ее механически. Подошла, повернула, проверила, нет ли пролежней, подоткнула одеяло. Молча. Без эмоций. Без сострадания. *** Когда‑то мать говорила. Много. Громко. И всегда не то, что Ане хотелось слышать. – Ты, дочка, совсем никудышная. Тебе бы характер покладистее, да ноги подлиннее… – С такой внешностью надо на одни пятерки учиться, а то не выживешь. – Ты что, тупая?! Я же сказала, как надо делать! Аня и делала. Училась на пятерки. Характер поправила ‒ стала мягкой, удобной, бесшумной...

Вера отложила телефон и почувствовала, как внутри закипает привычное, почти материнское раздражение. Она смотрела на экран: сообщение от подруги Ольги, в котором три восклицательных знака и два смайлика-сердечка. «Он сказал, что хочет познакомить меня с родителями!!! Представляешь??? Это серьезно!!!» – Серьезно, – вслух повторила Вера. – Ага. Как в прошлом году с Настей, и с той рыженькой из спортзала, и с Ленкой из бухгалтерии. Она сидела на кухне своей однокомнатной квартиры, пила зеленый чай...

Вероника родила Лену в двадцать три. Это был первый брак, скорый, глупый, с мужчиной, который через два года сказал: – Я понял, что не создан для семьи. Вероника осталась с грудным ребенком и с ощущением, что жизнь кончена. Она выкарабкалась. Нашла работу, переехала к маме, потом сняла квартиру. Лена росла шумной, требовательной, не такой, как все «нормальные дети». В два года не говорила. В три – кусалась. В пять – могла устроить истерику в магазине на целый час. «С ней что-то не так», – думала Вероника...

Женя и Кирилл дружили с пяти лет. Вместе в садике, вместе в школе, вместе в универе. Дрались за одну девочку в седьмом классе, потом мирились и дружили еще сильнее. Когда Женя заболел в десятом классе, Кирилл сидел с ним в больнице целыми днями. Когда Кирилла выгнали из общаги, Женя приютил его в своей однушке на полгода. Они считали себя братьями и никогда не сомневались друг в друге. *** Ира появилась три года назад. Женя встретил ее на корпоративе – смешную, с рыжими кудряшками. Она танцевала так, будто ее никто не видит...

Инна никогда не хотела детей. Это не было результатом душевной драмы или потому, что она «не встретила того самого». Просто не хотела детей, и все. Так некоторые не хотят собак или не ездят в плацкарте. Когда она сказала об этом матери в двадцать лет, мать заплакала. Когда повторила в двадцать пять – мать перестала с ней разговаривать и молчала целый месяц. В тридцать Инна вообще не хотела говорить на эту тему. В тридцать пять она встретила мужчину, который тоже не хотел детей. Они были идеальной парой...

Когда я решилась на переезд, все говорили: «Ну наконец-то! Сын женился, вам обоим будет легче». И правда, жить втроем в двушке, где Сашка с молодой женой занимают большую комнату, а я ютилась в проходной, было уже неловко. Особенно по утрам, когда я выходила на кухню и натыкалась на заспанную невестку. Она улыбалась, я улыбалась, а в голове стучало: «Ты здесь лишняя, мать. Лишняя». Квартиру я нашла быстро – на верхнем этаже «хрущевки», с окнами во двор, заваленную старой мебелью предыдущих хозяев, но зато отдельную...

Меня зовут Алексей, мне за шестьдесят, и я, наверное, единственный мужчина на свете, который может позвонить первой бывшей жене и спросить, как замариновать шашлык, а второй – посоветоваться, какую книгу подарить внучке. Третья живет со мной, и это, пожалуй, отдельная история. Но обо всем по порядку. Клара Мне было двадцать три, ей – двадцать два. Мы познакомились на дне рождения общего друга. Я влюбился с первой минуты, а она – когда я спел под гитару «Звезду по имени Солнце». Петь я не умею до сих пор, но Кларе почему-то понравилось...

Я всегда верила в простые вещи. Например, что все люди устроены одинаково: нас двигают одни и те же порывы – любовь, страх одиночества, желание, чтобы вечером на столе был горячий ужин, а в субботу можно было выпить кофе и никуда не спешить...