Сушкины истории

Я помню маму. Не все, конечно, – отдельные картинки: ее руки, пахнущие тестом, когда она лепила пирожки; ее смех, когда я щекотала ее; ее ласковый взгляд. Знаете, у детей память странная: она не хранит сюжет, но хранит ощущения. У меня осталось ощущение, что я была любима целиком, без условий. А потом этого не стало. Однажды маму положили на диван и сказали, что она устала. Она не вставала несколько недель. Отец водил меня к ней, и я сидела рядом, гладила ее прохладную ладонь. Мама улыбалась, но глаза были грустные...

Поселок Верховье стоял на семи ветрах. С одной стороны его огибала извилистая река, с другой – тянулись поля, уходящие к самому горизонту. Но главной достопримечательностью Верховья был сад Петра Кузьмича. Кузьмич появился в этих краях полвека назад, молодым агрономом, после войны. Он приехал восстанавливать колхозный сад, но вскоре понял, что казенная земля – не его. Он взял участок у реки, посадил первые саженцы и стал жить садом. Его жена, Матрена, тихая и работящая женщина, помогала чем могла, но главным, конечно, был он...

В жизни бывает так, что ты стоишь на распутье и видишь оба пути совершенно отчетливо. И знаешь, что один – теплый, ровный, залитый солнцем, а другой – тернистый, с крутыми подъемами, но на его горизонте маячит та самая, настоящая звезда. Смотришь туда и чувствуешь, как сердце вырывается из груди. Но разум, холодный, расчетливый разум, шепчет: «Не ходи туда, там тяжело, там ветер, там тебя ждет неопределенность». И ты сворачиваешь на теплую дорогу. А потом всю жизнь оглядываешься назад. Ее звали Екатерина...

Каждый год, 15 мая, Лидия приходила на могилу матери: она умерла пять лет назад. Рак. Быстро, страшно, нелепо. За три месяца сгорела, как свечка. На прощанье успела сказать: – Доченька, не плачь. Все будет хорошо. Хорошо не стало. Стало пусто. Разве что – этот день. На кладбище. Лидия покупала хризантемы – мать их очень любила. Приезжала к ней, ставила цветы в вазу и молча стояла почти час, глядя на фотографию. В голове не было ни одной мысли. Только боль. Только тоска. Одиночество… *** В этот раз она задержалась...

Она не пьет ее больше десяти лет. Избегает. Как избегают старых ран. Как не заходят в кафе, где подарили кольцо, а потом забрали. Как не смотрят фильмы, которые смотрели вместе. Вода с лимоном стала символом потери. Того, кто не вернется. Того, кого не хочется возвращать. *** Она помнила все так, словно это было вчера. До мельчайших подробностей. *** Турция… Они прилетели в Анталью в конце мая. Он сказал: – Это будет лучший отпуск в твоей жизни. Ей было двадцать восемь. Ему – тридцать два. Они встречались восемь месяцев...

Он прилетел в город три дня назад. Зачем – толком не понимал. Вроде бы работа. Вроде бы контракт. Вроде бы надо. Но на самом деле – сбежал. От начальника, от кредитов, от девушки, которая сказала «нам надо расстаться», от собственного отражения в зеркале. Город встретил дождем и равнодушием. Отели дорогие, люди – злые, еда – безвкусная. Он бродил по улицам, смотрел на чужие лица, чувствовал себя лишним. Не только здесь – везде. Обратный билет был на завтра, но он не хотел возвращаться. Не хотел...

Я прожила в браке восемнадцать лет. Половину из них – в режиме «потерпи, скоро муж пробьет свой потолок». Вторую половину – в режиме «я сейчас сойду с ума, если не перестану тащить все на себе». А потом ушла. Еще любя. И только спустя четыре года поняла, что любовь к жизни – это не то, что тебе дарит другой человек. Это то, что ты выращиваешь внутри, когда перестаешь поливать чужой пустырь. Мы познакомились, когда мне было двадцать два. Миша был старше, харизматичный, говорил красиво, умел завернуть так, что любые его неудачи превращались во временные трудности...

Она терпеть не могла корпоративы. Не потому, что людей не любила – любила. Не потому, что выпивку не любила – любила. А потому, что каждый раз, выпив три бокала шампанского, она начинала говорить правду. А правда никому не нравится. Тем более – на корпоративах. В этот раз сборище назначили на пятницу в ресторане «Прага», на Арбате. Начальник сказал: – Явка обязательна. Начальника звали Вячеслав Витальевич, он был толстый, лысый и считал себя центром Вселенной. Она его, мягко говоря, недолюбливала...

У моей бабушки было три класса образования. Она всю жизнь проработала в колхозе, вырастила пятерых детей, похоронила мужа. Никакой психологии, никаких книг про эмоциональный интеллект. Только жизненный опыт, заточенный до бритвенной остроты. Она могла посмотреть на человека полминуты – и вынести вердикт, от которого потом мурашки по коже. Я не слушала ее. И заплатила за это годами. *** Мне было двадцать три, когда я привела к бабушке своего жениха. Красивый, улыбчивый, с подарками. Обнимал меня при ней, говорил комплименты, помог надеть пальто...

– Ты же умная женщина. Узнав об измене, ты должна была стать еще лучше, чтобы я сделал правильный выбор. В твою пользу. До сих пор просыпаюсь по ночам и слышу его голос. Не тот, каким он говорил «я тебя люблю» – тот пришлось забыть. А тот, каким он произнес эту фразу. Спокойно. С легкой ноткой превосходства. Как будто объяснял ребенку прописную истину. Уже три года перебираю в голове эти слова. Каждое – как гвоздь. «Умная». «Должна была». «Стать лучше». «Правильный выбор». «В твою пользу». Когда он их произнес, я даже не нашлась, что ответить...

Две недели как я почти не сплю. Сон приходит урывками, ближе к утру, когда сил уже нет ни на мысли, ни на слезы. А потом резко открываю глаза – и понимаю: ничего не изменилось. Он все еще здесь. В соседней комнате. Но его сердце – с ней. Смотрю на потолок. На кухне тихо. Обычно в это время Дима уже греет кофе – громыхает кружками, шуршит пакетом с печеньем. Сегодня тишина. Может, уже ушел на работу. Может, все еще лежит и смотрит в телефон. Не знаю. Боюсь вставать и проверять. Десять лет брака....

После того как овчарка сторожа укусила меня за ляжку в пионерском лагере, я собак, мягко говоря, не люблю. Чего уж там – ненавижу. И боюсь… Шрам остался на всю жизнь, а вместе с ним – стойкое убеждение: собаки – это зло на четырех лапах. Особенно большие. Особенно лохматые. И, конечно же, те, которые лают в семь утра под твоим окном. Когда мы въехали в новую квартиру, я сразу обратила внимание на соседа снизу. Тихий мужчина, лет пятидесяти, с сединой на висках и вечно виноватым лицом. Он не курил на лестничной клетке, не мусорил, не играл на гитаре по ночам...