Сушкины истории

Когда хлопнула входная дверь, в квартире стало непривычно тихо. Вася замер посреди коридора, глядя на опустевшее место в прихожей, где еще час назад стояли Настины сапоги. Ему не было больно. Скорее, душно. Такое чувство бывает, когда долго сидишь в закрытой машине под солнцем: вроде и дышишь, но воздуха не хватает. Настя права. Она почти всегда была права в бытовых мелочах, хотя мама считала иначе. Но сейчас, когда ее голос, срывающийся на шепот от обиды, все еще звучал в ушах, он поймал себя на мысли, что испытывает облегчение...

Женя вошла в кухню и замерла. Свекровь стояла у плиты и энергично помешивала что-то в кастрюле. Пахло так, как пахнет только в детстве – жареным луком, укропом и чем-то сдобным из духовки. Женя невольно сглотнула. – Ольга Петровна, вы чего? Я сама хотела ужин приготовить. Свекровь обернулась. Оглядела невестку с ног до головы и поджала губы. – Сядь, – сказала она тоном, не терпящим возражений. Женя села. Она знала этот взгляд. Сейчас будет лекция. О том, что она плохая хозяйка. О том, что сыночек заслуживает лучшего...

Она позвонила в среду, в обед. – Доченька, привет. Как ты? – Нормально, мам. Работаю. – А я пирожков напекла. С капустой. Как ты любишь. – Мам, я на диете. И вообще мне некогда. – Ну хоть один? Я передам с Наташей, она мимо будет ехать. – Мам, ну сказала же – не надо. Брось в морозилку, я потом как-нибудь заеду. Пауза. – Хорошо, доченька. Как скажешь. Ты это... береги себя. – Ага. Ладно, все, мам, у меня совещание. Она нажала отбой и уставилась в монитор. Через час про звонок она забыла. *** Вечером позвонила Наташка...

Жанна стояла у плиты и в глубокой задумчивости наблюдала, как закипает вода. За окном был обычный вечер обычного вторника. И как обычно, в комнате сидел он – с телефоном, с вечной усталостью и недовольством в глазах. И с обещанием, которое дал ровно месяц назад: «Я возьму себя в руки. Найду нормальную работу. Перестану срываться. Потерпи немного. Все изменится. У меня правда сложный период». Жанна терпела. Вода закипела. Она бросила в кастрюлю макароны, помешала и выключила газ. Есть не хотелось, но готовить надо было...

Максим психанул на пустом месте. Наталья тогда даже не сразу поняла, что происходит. – Ты сидела с ним за одним столом? – голос Максима звенел холодом. – С человеком, который изменяет жене с твоей подругой? – Макс, это вообще не мое дело...

В то утро, когда электричка остановилась на знакомом перроне, Игорь вдруг понял, что не помнит, как пахнет на родине. Десять лет – огромный срок. За это время можно вырастить ребенка, построить дом, потерять себя и найти заново. А запах родного города забывается за первые полгода. Он вышел на платформу и вдохнул. Пахло углем, сыростью и чем-то еще, неуловимым, отчего сладко кольнуло под ложечкой. Детством что ли? Игорь поправил лямку рюкзака и зашагал к выходу. В свои тридцать два он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которого сейчас будут отчитывать...

Мы дружили с Катькой с седьмого класса. Двадцать три года. Это даже больше, чем некоторые люди живут в браке! Мы знали друг о друге все! Ну, или мне так казалось. Она была свидетельницей на моей свадьбе, я крестила ее младшую, мы вместе хоронили мою маму и ее отца. Катька знала, какой у меня размер обуви, какие мужчины мне нравятся, и от чего у меня начинается паническая атака. Я знала, что она боится грозы, что у нее родинка на левой лопатке в форме сердечка, и что она ненавидит, когда ее жалеют...

Я вышла замуж не за Ивана, а за его семью. Эту горькую истину пришлось осознать примерно через полгода после свадьбы. До этого я наивно полагала, что мы просто любим друг друга, и нам никто не нужен. Как же я ошибалась. Свекровь, Марья Степановна, появилась в моей жизни сразу, как только Ваня надел мне кольцо на палец. Появилась не одна, а с чемоданом непрошенных советов, связкой сушеных грибов (которые я терпеть не могла) и твердой уверенностью, что я, двадцатипятилетняя девица, понятия не имею, как сделать ее сына счастливым...

В то утро Елена проснулась с ощущением, что сегодня случится что-то важное. Солнце светило особенно ярко, за окном пели птицы, муж, уходя на работу, поцеловал ее в щеку и сказал: «Ты у меня самая лучшая». Все было, как всегда. Идеально. Идеально – это слово, которым Елена привыкла измерять свою жизнь. Идеальный муж, бизнесмен, успешный, заботливый. Идеальные дети – сын-студент и дочь-старшеклассница, оба умницы, без проблем. Идеальная квартира в центре, идеальная дача, идеальная машина. Идеальная она сама: ухоженная, подтянутая, в сорок пять выглядящая на тридцать пять...

Галина Петровна сидела на кухне и смотрела в окно. Там начиналась весна, таял снег, но ей казалось – глубокая осень. Третий год после смерти мужа, а легче не становилось. Вроде бы и привыкла уже, и смирилась, а внутри все равно пустота. Как будто кто-то взял и вынул из нее самую важную деталь, без которой механизм работает, но со скрипом. Дети далеко. Сын в Москве, дочь в Питере. Внуки выросли, у каждого своя жизнь. Звонят по праздникам, иногда присылают фотки в мессенджер. Галя смотрит на эти фотки, улыбается, а потом снова садится к окну и смотрит на улицу...

Оля ждала Вадима пять лет. Терпела его развод, его бывшую жену, вечные «давай не сейчас». А когда он наконец созрел – выбрал другую. … В то утро, когда Ольга в последний раз вошла в офис, она знала: это конец. Не работы – работы не жалко. Кончилась она сама. Та Ольга, которая пять лет верила, ждала, надеялась. Которая просыпалась с мыслью «а вдруг сегодня он скажет» и засыпала с мыслью «ну завтра точно». Та Ольга умерла вчера вечером, когда ей позвонил Вадим. – Оль, привет, – голос в трубке был каким-то приторно-виноватым...

В детстве я думала, что быть женщиной – это красное платье и туфли на каблуках. Мамины бусы, которые можно надеть, пока она не видит, и крутиться перед зеркалом до головокружения. И еще – букет мимоз восьмого марта, такой пушистый и желтый, что от него щиплет в носу. Потом, в юности, мне казалось, что быть женщиной – это непременно быть любимой. Такой, чтоб за ней бегали, чтоб стихи писали, чтоб под окнами серенады. Я ждала принца, как все. Думала, что счастье – это когда тебя выбирают. Когда ты – главная, единственная, та, ради которой готовы на все...