Сюрреалистические притчи

На свежих грядках с томатами лежал надувной розовый фламинго. Прямо поверх высаженной вчера рассады. Рядом валялся мангал, из которого на идеальный чернозем высыпались серые угли. Лена опустила пластиковое ведро на дорожку. Ручка больно врезалась в ладонь. Из открытого окна дачного дома гремела музыка. Пахло жареным мясом, перегаром и дешевым вишневым табаком. На крыльце стояли незнакомые женские босоножки и растоптанные мужские кроссовки. Дверь распахнулась. На порог вышла Даша. В руках золовка держала Ленину любимую садовую кружку с желтыми подсолнухами...

Желтая картонка валялась прямо в грязи у калитки. Я нагнулась, подняла. Табель успеваемости за восьмой класс. Год тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Имя зачеркнуто синей ручкой, но прочитать можно. Василий Кочетков. Наш Васька. Я подняла глаза. Анна Ивановна стояла на крыльце. В одном халате, хотя на улице уже ноябрь холодит. Смотрела на дорогу, где растворился Васин грязный уазик. Я живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь. И я видела, что дело идет к худу. Ваське сейчас пятьдесят шесть...

Зина смотрела на почтовый перевод так, будто там смертный приговор напечатан. Я стояла рядом. Ждала свою пенсию. Почта у нас маленькая, на краю деревни. Пахнет сургучом, старыми газетами и сыростью. — Вера Петровна, ты глянь. Я подошла к стойке. Посмотрела. Обычная бумажка. Только цифры на ней страшные. 45 тысяч рублей. Сумма для нашей деревни дикая. У нас мужики на пилораме за такие деньги полтора месяца спины рвут. Кому — Нине Алексеевне. От кого — город Москва, Дарья Смирнова. — Дашка? — Зина моргнула, поправляя очки...

Таня пришла в среду с утра, пока я ещё не вставала. Я слышала, как она открыла дверь своим ключом — тихо, почти бесшумно. Потом звук стула, бумаги на столе. Она сказала: бабуль, это просто документ на управление счётом, чтобы тебе самой в банк не ездить. Голос у неё был ровный, не торопливый. Я тогда подумала: хорошо, что она заботится. Семьдесят четыре года. Глаукома — левый глаз не видит ничего, правый — силуэты, контуры, пятна света. В банк я давно не езжу. В поликлинику — только с соседкой Людой с третьего этажа...

Пашка жег бабкины вещи молча. Кидал в костер старые половики, вонючие телогрейки, стоптанные валенки. Я стояла у своего забора с граблями. Смотрела. Зинаиду, бабку его, похоронили два месяца назад. Злая была старуха. Властная. Всю деревню в страхе держала, а уж семью свою — и подавно. Пашке сорок лет в этом году стукнуло. Всю жизнь с ней прожил. Бобылем. Я подошла поближе. Дым глаза ел. Пашка вынес из сарая старый сундук. Рубанул по замку топором. Крышка отлетела. Внутри тряпье какое-то. И шкатулка жестяная из-под чая...