Сюрреалистические притчи

— Алинка вообще без мозгов, сама всё подписала, — женский смех резанул слух. — Мам, ну тихо ты. — А что тихо? Квартира на мне, а бабкины четыре с половиной миллиона — тю-тю! Я замерла в коридоре ресторана. Рука повисла над медной ручкой двери. В банкетном зале гремела музыка. Начиналась свадьба моей единственной внучки. А в гримерке сейчас смеялись двое. Жених Никита и его мать Инна Марковна. — Главное, чтобы старая не узнала раньше времени, — хмыкнул Никита. — Да что эта Антонина Васильевна сделает? Деньги уже у нас...

— Убирай свои кастрюли, старая! — Не трожь, Света. Они живые. — Я сейчас эту тварь блохастую лопатой перешибу! Две эмалированные миски полетели в крапиву. Гречневая каша брызнула на доски штакетника. Анна Ильинична молча нагнулась. Подняла помятую посуду. — Ты не слышишь меня? — надрывалась Светка. — Слышу. — Так убирай! Развела псарню на всю улицу! — Пусть доедят. Светлана пнула пустую пластиковую банку. Та отлетела в лужу. Светке тридцать два года. Недавно забор из профнастила поставила. Газон засеяла...

К концу двенадцатого часа смены правая нога начинает жить своей, отдельной от остального тела жизнью. Стопа затекает так, что педаль тормоза я чувствую скорее по привычке, чем физически. Спина давно превратилась в монолитный деревянный щит. Я потянулся за пластиковым стаканчиком в подстаканнике. Кофе с заправки остыл еще в районе Третьего кольца, превратившись в горькую бурую жижу, но я всё равно сделал глоток. Кофеин уже не бодрил, просто оставлял кислый привкус на языке. Навигатор на панели мигнул, перестраивая маршрут...

— Собирай сумку, Оля. — Куда? У меня тридцать восемь недель. — В нашу районную поедешь рожать. Деньги я забрал. Я зашла к соседям за солью. Оля сидела на табуретке. Держалась за огромный живот. Лицо белое. Как стена в сельсовете. Перед ней стоял Витька. В грязных сапогах прямо на чистом линолеуме. На столе лежала пустая сберегательная книжка. — Витя, — прошептала Олька. — Там было сто пятьдесят тысяч рублей. Я копила. На городскую клинику. Ты же знаешь, я боюсь. — Ничего, перебьешься, — влезла в разговор Зинаида...

— Максимум восемь месяцев, — сказал он. Врач спрятал глаза за белым монитором. Я посмотрела на его суетливые руки. — Мне собирать вещи для больницы? — спросила я ровным голосом. — Нет, — он тихо кашлянул. — Вы можете провести это время дома. С семьей. Я усмехнулась. С семьей. Это звучало как отдельный диагноз. Хуже первого. Сейчас две тысячи двадцать шестой год. Медицина шагнула далеко вперед. Но лекарства от моей стадии еще не придумали. Я встала со стула. Молча забрала бумаги со стола. В коридоре клиники пахло хлоркой и чужим страхом...