Сюрреалистические притчи

На свежих грядках с томатами лежал надувной розовый фламинго. Прямо поверх высаженной вчера рассады. Рядом валялся мангал, из которого на идеальный чернозем высыпались серые угли. Лена опустила пластиковое ведро на дорожку. Ручка больно врезалась в ладонь. Из открытого окна дачного дома гремела музыка. Пахло жареным мясом, перегаром и дешевым вишневым табаком. На крыльце стояли незнакомые женские босоножки и растоптанные мужские кроссовки. Дверь распахнулась. На порог вышла Даша. В руках золовка держала Ленину любимую садовую кружку с желтыми подсолнухами...

Желтая картонка валялась прямо в грязи у калитки. Я нагнулась, подняла. Табель успеваемости за восьмой класс. Год тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Имя зачеркнуто синей ручкой, но прочитать можно. Василий Кочетков. Наш Васька. Я подняла глаза. Анна Ивановна стояла на крыльце. В одном халате, хотя на улице уже ноябрь холодит. Смотрела на дорогу, где растворился Васин грязный уазик. Я живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь. И я видела, что дело идет к худу. Ваське сейчас пятьдесят шесть...

Зина смотрела на почтовый перевод так, будто там смертный приговор напечатан. Я стояла рядом. Ждала свою пенсию. Почта у нас маленькая, на краю деревни. Пахнет сургучом, старыми газетами и сыростью. — Вера Петровна, ты глянь. Я подошла к стойке. Посмотрела. Обычная бумажка. Только цифры на ней страшные. 45 тысяч рублей. Сумма для нашей деревни дикая. У нас мужики на пилораме за такие деньги полтора месяца спины рвут. Кому — Нине Алексеевне. От кого — город Москва, Дарья Смирнова. — Дашка? — Зина моргнула, поправляя очки...

Таня пришла в среду с утра, пока я ещё не вставала. Я слышала, как она открыла дверь своим ключом — тихо, почти бесшумно. Потом звук стула, бумаги на столе. Она сказала: бабуль, это просто документ на управление счётом, чтобы тебе самой в банк не ездить. Голос у неё был ровный, не торопливый. Я тогда подумала: хорошо, что она заботится. Семьдесят четыре года. Глаукома — левый глаз не видит ничего, правый — силуэты, контуры, пятна света. В банк я давно не езжу. В поликлинику — только с соседкой Людой с третьего этажа...

Пашка жег бабкины вещи молча. Кидал в костер старые половики, вонючие телогрейки, стоптанные валенки. Я стояла у своего забора с граблями. Смотрела. Зинаиду, бабку его, похоронили два месяца назад. Злая была старуха. Властная. Всю деревню в страхе держала, а уж семью свою — и подавно. Пашке сорок лет в этом году стукнуло. Всю жизнь с ней прожил. Бобылем. Я подошла поближе. Дым глаза ел. Пашка вынес из сарая старый сундук. Рубанул по замку топором. Крышка отлетела. Внутри тряпье какое-то. И шкатулка жестяная из-под чая...

Шкатулка стояла на комоде. Обычная, деревянная, с отбитым краем и облезлым лаком. Алка вытряхнула её прямо на кухонную клеёнку. Посыпались старые пуговицы, советские копейки, потускневшая брошка в виде жука. И кольцо. Мужское. Тяжёлое. — Ого, — сказала Алка. Взяла кольцо, покрутила на свету. — Золото. А проба-то старая. Я стояла рядом. Держала в руках мусорный пакет. Мы убирались в доме Маргариты Львовны. Третий день после похорон. Маргарита Львовна почти до ста двух лет дожила. Учительница наша...

Она стояла у моей калитки с синей пластиковой папкой в руках. Время — начало седьмого утра. Я только курам зерна сыпанула, ведро пустое на забор повесила. Катерина смотрела сквозь меня пустыми глазами. Куртка накинута поверх ситцевого халата. Правая галоша в глине по самый край. — Вера. Пусти на кухню. Ноги не держат. Я молча сдвинула щеколду. В деревне с утра по чужим дворам не ходят, если беда не случилась. Хочешь не хочешь — а впускай. Зашли в летнюю кухню. Я чайник на плиту поставила. Катерина села на табуретку у окна...

Я зашла к Антонине в летнюю кухню с миской куриного супа. Она сидела на полу у растопленной печки. В руках держала детскую пинетку. Жёлтую, вязаную, старую до невозможности. Антонина подняла на меня глаза. — Я ведь её живой похоронила, Вер. Отдала и крест поставила. Суп чуть не выплеснулся из миски на мои галоши. Двадцать лет деревня знала Тоньку как злую, пустую бабу. Я живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь. Забор у неё был глухой, из ржавого профлиста. Никого дальше крыльца она не пускала...

Девочка в очереди к педиатру подняла голову, и я перестала дышать. Точно такие же глаза. Не просто похожие. Левый — светло-карий, а правый — зеленый с рваным коричневым пятном у самого зрачка. Катя стояла рядом со мной. Держала в руках синюю папку с анализами Анюты. Я видела, как побелели костяшки на её пальцах. Папка хрустнула. Прошло десять лет с тех пор, как Сергей уехал на вахту. И не вернулся. Ни звонка, ни весточки. Полиция искала два года. Потом сказали — смиритесь. Катя тогда осталась одна с двухмесячной дочкой...

— Баб, зачем ты мне это сказала? Катя стояла на крыльце и крутила в руках общую тетрадь в зелёной клеёнке. Лицо серое. Губы в нитку. Я живу через забор. Вышла утром кормить кур. Хочешь не хочешь — всё видишь и слышишь. Баба Шура померла ночью. Спокойно ушла, во сне. Катя, внучка её городская, вторую неделю при ней сидела. Приехала из города на всё готовенькое — ухаживать. А тут такое. Я подошла к штакетнику. — Катюша, отмучилась Александра? Она дёрнулась. Посмотрела на меня тяжело. — Отмучилась, Вера Петровна...

Осень в нашей деревне всегда наступает тяжело. Сижу я как-то у окна, собираю свою старую кожаную сумку с тонометром, а на улице ветер гоняет по двору прелые листья. Пахнет сыростью, печным дымом и близкой зимой. Калитка моя скрипнула так протяжно, жалобно, словно сама замёрзла. Иду на вызов. Вызов не срочный, но нужный — надо Нину проведать, давление ей измерить, да и таблетки занести. Иду по улице, кутаюсь в воротник. Дома стоят нахохлившиеся, будто птицы. У дома Нины забор глухой, высокий, ни щелочки...

Лопата скребла по мерзлой земле ровно в шесть утра. На улице минус двадцать. Я отдернула занавеску и посмотрела в окно. Николай Степанович шел мимо моего забора. Медленно. Припадал на правую ногу. В руках — старая штыковая лопата и веник. Я живу через забор от него. Хочешь не хочешь — видишь всё. Он ходил туда каждый день. На кладбище. Обычная картина для старика. Многие к своим ходят. Только его Аня, жена покойная, лежала совсем в другой стороне. У центрального входа. А Николай Степанович брел в самый конец, к старому оврагу...