Судите сами

Дождь шёл с самого утра. Вера Степановна стояла под козырьком с двумя сумками и не нажимала на кнопки, потому что звонить ей было некому. Мне сорок четыре, я кассир в магазине у дома и живу в первой квартире. Я смотрела на неё из окна и держала руку на шпингалете. За четыре месяца до этого, в феврале, из нашего тамбура вынесли коляску и два велосипеда. Коляска была соседкина, с четвёртого этажа, а велосипеды мои. Старая дверь зимой не захлопывалась: язычок примерзал, её подпирали кирпичом, и ночью в тамбуре спали чужие люди...

— Раиса Степановна, школу поджёг я. Он сказал это в чашку, не поднимая головы. За окном шёл мокрый февральский снег, восьмой час вечера, у меня на плите стояла картошка. Мне семьдесят шесть, я учительница литературы, всю жизнь в одной школе, и у меня за столом сидел мой ученик, которого я последний раз видела подростком. Я стояла у окна и не оборачивалась. Михаилу пятьдесят. Плечи широкие, куртка висит на спинке стула, под ногтями чёрная кайма, которая у автослесарей не отмывается ничем. Говорит он медленно, с паузами, будто каждое слово поднимает со дна...

Вальс только начался, когда в дверях зала встала моя дочь с Ваней на руках. Мне шестьдесят шесть, я сорок лет отработала диспетчером на автобазе. Это была первая суббота за полтора года, которую я оставила себе. Пары сбились с шага: у ноги дочери стоял детский рюкзак, и всем было ясно, зачем она пришла. В ту субботу, шестнадцатого мая, я подошла к двери прямо в бальных туфлях. Оксане тридцать восемь. На ней был рабочий флисовый жилет с бейджем магазина, волосы стянуты в тугой узел, ногти обкусаны до мяса...

Алёна вступила на такт раньше, и второй куплет поехал мимо фонограммы. Я сидела за столом жюри и видела, как у неё побелели пальцы на стойке микрофона. Мне шестьдесят один год, тридцать из них я преподаю вокал, и такие вещи я слышу, даже когда не хочу. В третьем ряду сидела Светлана, бабушка Алёны и моя подруга. Она смотрела мимо сцены, прямо на мою ручку. Я написала в бланке шестёрку. За год до того конкурса, в марте 2025 года, Светлана позвала меня на чай и не сказала зачем. Ей тогда было шестьдесят три...

Тамара пошла на верхнее «ми» в «Христос воскресе», и голос у неё сломался, будто сухую ветку переломили. Владыка у престола повернул голову к клиросу. Мне шестьдесят один год, и больше двадцати лет я регент в нашем сельском храме. Я видела, как у Тамары под платком краснеет шея. Я махнула рукой, чтобы она не пела. Она запела снова и опять не попала. Это было семнадцатого апреля, в Светлую пятницу. Архиерей объезжал приходы, к нам заехал на час. Когда его машина ушла за поворот, отец Николай, наш настоятель, позвал меня в сторожку...