Субботин

– Я вот зачем тебя вызвал, Сусакин, – деловито начал Браг, редактор провинциальной газеты «Весёлый карась», поправляя манжету твидового пиджака. – Желая поднять просмотры, мы задали подписчикам провокационную тест-статью? Сусакин, длинный заведующий отделом «Охвата аудитории», стоял посреди начальственного кабинета, точно на эшафоте. Он рыбой глотнул воздух и кивнул: – Так, Афанасий Михайлович! Статья называлась «Можно ли удить рыбу на пустой крючок, если это не противоречит традиционным ценностям?» – И что же? – поинтересовался Браг...

– «Опять спишь, Матвей?!» – передразнивал Матвей, тем сильнее раздражаясь. – «Весь день спишь!» Тьфу! А почто не спать и кого сторожить, ежели кругом одни покойнички? Бегать они не могут. А могли бы, землица не пускает...

Трамвай весело звякнул, тронулся, и Нюрин сразу заговорил: – Нет сил больше жить на белом свете, Антоша! Каждый день точно испытание, каждый час – стресс. И так по кругу, по кругу! Как белка в колесе с выпученными глазами. Ленивый и толстый Антон Колодин перекатил по плечам свою круглую голову от окошка к собеседнику и напомнил: — Ты же только что хвастался нам, что хорошо живёшь. — Ах, Антоша! — всплеснул руками Нюрин. — Как не сказать бывшим одноклассникам, что жизнь увенчалась успехом? Но это всё туман и пыль...

Словно сам чёрт занёс Минералова в эту проклятую лавку. Пока его спутница и экскурсионная группа слушали рассказ о постройке белокаменной колокольни, солидный Минералов в дорогих туфлях косолапо зашёл в крохотный бревенчатый домик. Такие всегда стоят возле архитектурных памятников, и в них продают неприхотливым туристам сувениры, безделушки и мёд. Впрочем, в этой лавке мёда не оказалось. Вместо него всё пространство занимали деревянные ложки – расписные, фигурные, большие и малые. Они свисали с крючков, выглядывали из плетёных корзин и россыпью лежали на прилавке...

– Дописал? – крикнула Мария из кухни, когда Курочкин вышел из кабинета. Тот молча подошёл и поцеловал супругу в шею. – Нет, ты скажи честно, успокой меня – дописал? – не унималась жена. – Какой… – усмехнулся Курочкин, садясь за стол и собираясь обедать. – Только первую главу закончил. Сейчас вторую начну, потом к первой вернусь. Закончу с первой, перейду на третью, а потом вновь ко второй… – Это невыносимо! – вскрикнула длинноносая черноглазая Курочкина и взмахнула полотенцем. – Так ты свою «Вечность»...

– Профессор, уже ни для кого не секрет, что все мы… Да что мы! Весь мир глубоко признателен вам за ваши исследования и открытия. Вы в одиночку изменили ход человеческой истории. Если бы не ваши выдающиеся таланты, страшно представить, на каком дне невежества мы могли бы оказаться. Ваша проницательная мысль опередила время на десятки, а то и на сотни лет, предотвратив сонм катастроф и потрясений. Поднимаем бокалы за ваш ясный и гениальный ум, освещающий нам путь в прекрасное будущее! – Да полноте, коллеги! Никакого гениального ума во мне нет...

– Видите вон того русского? – подсев к Шнайдеру за столик, Харт указал на мужчину с окладистой русой бородой и пышными усами, стоящего с бокалом возле барной стойки в престижном отеле Цюриха. – Вижу, – почему-то мрачно ответил Шнайдер. – Сегодня вечером я оберу его до нитки! Мистер Харт, худой англичанин с подвижным узким лицом, не знал с кем поделиться своей счастливой новостью, пока не увидел за столиком Шнайдера. Безошибочно определив в нём немца, англичанин решил, что беседа с ним не будет постыдной и не подмочит репутацию истинного джентльмена...

– Меня прислали с тем, чтобы о вашем театре заговорили, а карманы наши потяжелели! Директор провинциального театра Фадеев, человек нервный, с бородкой и неприветливым лицом, взглянул на вошедшего, как на лишайного кота. Гость и впрямь был нехорош собой: немыт, небрит, лицо опухшее, а в глазах горел гадкий огонёк. – Что это значит? – резко спросил Фадеев. – А то и значит, Вениамин Кондратьевич, – продолжил гость, подсев к директорскому столу и закинув ногу на ногу в грязных белых кроссовках, – что настало время новой медиареальности! Простите меня, но ваш театр существовать как прежде не может...

ПРОДАЖА – Я к вам вот с каким вопросом, уважаемый Константин, – сказал учтивый незнакомец в полосатом двубортном костюме и с чёрными усиками под острым носом. – Я хочу купить ваш талант. Молодой художник протёр заспанные глаза и торопливо пригладил взъерошенные волосы. А незнакомец осмотрел мастерскую, которая располагалась на первом этаже старого кирпичного дома с протекающей крышей и гнилыми полами, и брезгливо поморщился. Бросив взгляд на картины, стоящие вдоль сырых стен, деловой человек коротко кивнул, убедившись, что пришёл по адресу...

ПОВЫШЕНИЕ Егорова повысили до начальника отдела, и сразу по коридорам департамента пополз ядовитый шепоток. Нельзя сказать, что Степан был недостойным кандидатом, и всё же чувствовались в этом назначении признаки необыкновенности. Егоров всегда слыл неуклюжим служащим с птичьей душой – из того рода, кто всегда на месте, всегда кивает и всегда молчит в своём бумажном гнезде в углу. Его не стеснялись, к нему не обращались, а в памяти его образ съёживался до торчащего из-за монитора круглого темени с заметно редеющими волосами...

Встреча первая – Кошелёк или жизнь? – крикнул Весёлый Гарольд и приставил нож к горлу Путника. Дорога в город петляла через Чёрный лес, где даже в полдень царил наводящий жуть сумрак. Лучшего места для разбоя было не сыскать, и Гарольд уже грезил о лёгкой наживе...

Старуха с вытянутым хитрым лицом и редкими усиками под носом не спала вторую ночь: разболелся зуб. Полоскала содой, прикладывала ромашку – всё тщетно. Болел, окаянный, и дёргал, точно бес морковку с грядки...