Субботин

За окном плацкартного вагона догорал скучный весенний закат, а дородный Аркадий Прокофьевич Брюхвинский глухо вещал: – Вот, что я тебе скажу, Пилюлин, – он поднял вверх указательный палец, – всё, что сейчас в мире делается, иначе как дьявольщиной не назовёшь...

Сергей Германович Пустосвет, знаменитый общественник без определённой профессии, рассказал пошлый анекдотец, и весь небольшой кружок захихикал. Кроме одного человека. Тяжеловесному Пустосвету это не понравилось, и он навёл строгий взгляд на мятежника. Им оказался меланхоличный сутулый мелкий чиновник Нарыльцев из министерства, названия которого Пустосвет не помнил. Но он слышал об этом Нарыльцеве и даже был с ним немного знаком. В голове Пустосвета тут же созрел план. Эта сцена случилась на презентации...

МОСИНКА — Эй, брат, дай-ка мне свой антиквариат посмотреть! — откладывая автомат Калашникова, крикнул командир. Он обращался к незнакомому долговязому пареньку с тёмно-русыми волосами, у которого за плечом висела винтовка Мосина. Мы сидели возле дыры в стене сельской школы и курили. — Откуда это у него? — искоса поглядывая на ополченца, спросил я. — Это с советских складов. В четырнадцатом оружия не хватало, этим и воевали, — рассматривая винтовку и щуря один глаз от едкого табачного дыма, ответил...

Дверь открылась, и внутрь вошла совсем юная, прелестная девушка. Осмотревшись, она подумала, что именно так и представляла себе рабочий кабинет прославленного учёного доктора Ганнова. Книжные стеллажи от пола до потолка, бюсты мыслителей с суровыми лицами на полках, а за стеклянными дверцами шкафа – пугающие медицинские инструменты, колбы и пробирки с мутными жидкостями. – С папой плохо, помогите, – с трудом вымолвила гостья. Седой, чисто выбритый доктор Ганнов, сумевший, несмотря на солидный возраст, сохранить бодрость, встал из-за стола навстречу девушке и предложил ей сесть...

– Что ни говорите, коллеги, а в нашем современном мире столько соблазнов, что умение отказать им стало единственным шансом не просто сохранить себя, а буквально выжить. Мы трое в немноголюдной траурной процессии шли по аллее кладбища за гробом Семёнова – коллеги из соседнего департамента. Стоял погожий денёк, весенний воздух возбудил аппетит, и мы уже, исподволь поглядывая друг на друга, подумывали о застольных поминках. Грузный начальник отдела Бобрович вышагивал посреди дорожки, а я и ещё один прибившийся к нам блеклый молодой чиновник по фамилии Сорочкин держались по краям...

Савелий Валюшкин, типичный обыватель с тревожными от наступившей эпохи глазами, сидел в больничном коридоре перед кабинетом психиатра и сжимал руками взъерошенную голову. Он не спал два дня. Наконец, дверь в кабинет открылась, и миловидная медсестра деликатно пригласила Валюшкина войти. – Доктор, сделайте что-нибудь! – сходу набросился Валюшкин на эскулапа. Доктор с усиками, в очках в тонкой оправе пил сладкий чай и закусывал бутербродом с сыром. На пике мольбы пациента он сделал большой глоток и, нажмурившись вдоволь, кивнул Валюшкину на стул...

ПОЖАРЫ Люди метались по городу, как птицы перед грозой. Улицы утопали в дыму, а из чёрных окон то тут, то там вырывались оранжевые языки пламени. Все передающие устройства захлёбывались сообщениями о подходе вражеской армии и тяжёлых боях на передовой. Огонь охватил город. Седой старик взбежал по лестнице подъезда, дрожащей рукой отпер дверь и проскользнул в квартиру. Миновав прихожую, он зашёл в сумрачную гостиную и осмотрелся. Он искал место, куда спрятать томик, который бережно прижимал руками к груди...

ИННОВАЦИИ Крутовертов, толстый и важный, в сопровождении двух очень похожих друг на друга чиновников, вошёл в шатёр с бьющимся на ветру транспарантом «Инновационные решения Кузнегорской области». Внутри шатра раскинулась выставка. За столами с красочными стендами находчивые жители Кузнегорской области демонстрировали гостям свои проекты, идеи и макеты изобретений. Но Шуров и Буров – два услужливых чиновника – повели своего начальника Крутовертова в обход, к трём отдельно стоящим столам лауреатов...

ТРУСЛИВАЯ ДОБРОТА Книга шлёпнулась в урну с тупым кирпичным звуком. Я снял очки и протёр усталые глаза. Когда Кристина, моя секретарша, принесла кофе, на меня нахлынула волна воспоминаний о моём пути в литературе и о жалких потугах снискать в этом неблагодарном ремесле славу. Чего скрывать, в юности жизнь литератора казалась мне фантастически сладкой. Радужные мечты о всеобщем уважении, большой чёрной машине, верной жене и красивых девушках легко вскружат голову любому. Свой путь, как и многие самоуверенные неофиты, я начал с увесистого романа...

Студент Пуговкин долго смотрел, как его тётя тщательно поливает цветы на окне и, наконец, не выдержал: – Ах, тёть Зин, на что ты тратишь свою жизнь?! – вскричал он. – На что? – обернувшись, удивилась седовласая женщина. Она, уже пожилая, с больными ногами и подслеповатая, детей не имела. Поэтому с радостью приютила в своей квартире племянника, приехавшего из другого города учиться в университете. Пуговкин жил у неё уже полгода. Учёба тяготила юношу, чью добрую, но ветреную и мечтательную натуру угнетала необходимость постоянного, методичного труда...

ДВА ПАЛАЧА Палач Гронд, седовласый и мрачный, укладывал свои вещи в коробки. Кто-то наверху решил, что он уже стар, немощен и не может в полной мере выполнять свои обязанности. Гронд ворчал, хмурил густые брови, но покорно собирался, чтобы к полудню освободить служебную квартиру для нового жильца. Кайр, румяный, с горящими глазами и крепкими руками, энергично переступил порог квартиры, с целью осмотреть своё будущее жилище. – Успеете к сроку? – спросил он Гронда. Старик сверкнул глазами на преемника и с трудом разогнулся над коробками...

Лихачёв поскользнулся на обледенелых ступеньках бара и чуть не скатился с крыльца. Город накрыла необыкновенная для февраля оттепель, и, несмотря на поздний вечер, когда традиционно подмерзает, с крыш и козырьков не переставая стекала вода, образуя внизу наледь. Лихачёв чертыхнулся, поправил седые усы и вступил в питейное заведение. Пройдя через сумеречный зал, он остановился возле столика, за которым сидел небритый брюнет с блестящими курчавыми волосами. – Ты хотел что-то сказать, Калина? – грубо спросил Лихачёв...