Субботин

– Говорю тебе, от Мохнахвостова пахнет серой! – шептал долговязый чиновник Сушков своему коллеге Горемыкину, пока тот в столовой с аппетитом жевал сочную сардельку, запивая её сладким чаем. – За такие деньги и в нашем министерстве? – усмехнулся Горемыкин. – Подумай сам, на кой чёрту здесь служить? Вот если где пожирнее: промышленность или энергетика. Чёрт у нас тут только один – мой начальник. Я ему письмо три раза на подпись носил, а он… Но Сушков не стал выслушивать роптаний коллеги, махнул рукой и отправился по служебному долгу...

Кирин плюхнулся на скамейку возле своего дяди. Дядя Антон кормил птиц. Его пальцы, некогда музыкантские, а теперь неверные и тяжёлые, с трудом выуживали из пакета семечки и бросали их на мостовую набережной, где шумела нетерпеливая стая. – Ты хотел поговорить? – спросил Кирин, откидываясь на спинку скамейки. – Поздравить, – после паузы ответил дядя. – Двадцать шесть лет – хороший возраст. – День рождения был на той неделе, – иронично заметил Кирин и, ловко поймав зубами подкинутую сигарету, закурил...

– Не люблю я Рождество! – Почему? – Да праздник какой-то ненастоящий. Вот Новый год – другое дело. Хмельная пара плелась по тротуару, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Фонарный свет дрожал в ночной мгле, и Тимофеев, бородатый апологет Нового года, никак не мог взять в толк: рот у него не слушается от мороза или от выпитого. – Праздник как праздник, – возражал низенький Горошкин в нелепой шапке. Каждый раз, оступаясь, он цеплялся за руку более крупного приятеля. – Нет, что такое настоящий...

Ивана Кондратьевича Ветровкина, сухопарого мужчину с седыми бакенбардами и безоправными очками на утином носу, я видел много раз. Он мой неизменный попутчик в поездках по служебным делам из одного города в другой. Он может быть и вашим попутчиком, если возьмёте билет и сядете в поезд, курсирующий между Олябьевым и Вездольским лугом. Ветровкин – завсегдатай на этой скучной равнине, где станции, как сёстры-близнецы, поражают своим однообразием. Впервые я встретил его года три назад в плацкартном вагоне...

– Нет ничего более объединяющего, чем общее время! – говорил нам с лёгким акцентом Вильгельм Кнопф, и в его тоне по обыкновенную звучали наставнические нотки. Этот немец приехал в Россию лет пять назад по торговым делам и обосновался в нашем провинциальном городке. Новая жизнь пришлась ему по душе, но держался он особняком и с исключительной гордостью. К месту и не к месту он поучал нас и с высоты своего мнимого европейского образования подчёркивал, что Россия – это одно, а Европа, и в особенности Германия, – нечто совсем другое...