Усталость от бесконечных бытовых забот. Писатель | Агнесия

— Лидия Васильевна, вы золото моё не видели? Кольцо, в такой бархатной коробочке лежало, в комоде. Я стояла в дверях кухни. Мама мужа — она у нас жила уже вторую неделю, пока в её «панельке» трубы меняли — даже не обернулась. Она увлечённо перекладывала мои контейнеры в холодильнике. Составляла их башенкой, по одной ей ведомой логике. — Марина, ну какое золото? — она наконец повернулась, вытирая руки о полотенце. Моё любимое, с монограммой, которое я только из «Леруа» привезла. — Тут такой беспорядок в холодильнике был...

Марина пила мой чай и смотрела на Лешу. Смотрела с той особенной, ласковой жалостью, которую обычно берегут для тяжелобольных. — Лешенька, ну ты же объективно не дачник, — протянула она, методично постукивая ложечкой о край чашки. — Ты на солнце сразу обгораешь. Спина больная. Зачем вам вообще эта обуза? Я сидела напротив. На столе лежал новый секатор и плотные прорезиненные перчатки в прозрачном пластиковом блистере. Забрала их вчера с ПВЗ Озона. Специально выбирала с хорошей пружиной. Я аккуратно сдвинула упаковку к краю стола, подальше от марининой чашки...

— Леночка, ты же понимаешь. Это не для меня. Это для нас всех, — Петр Ильич аккуратно положил на стол футляр для очков. Темно-коричневая кожа, золотистая защелка. — Чтобы всё было по справедливости. Я смотрела, как он медленно протирает линзы краем фланелевой тряпицы. Его руки, сухие и пятнистые, двигались уверенно. Свекор всегда так — делает что-то мелкое, бытовое, а за этим — целая стратегия. — По какой справедливости, Петр Ильич? — я поправила стопку бумаг. Рука немного дрогнула, я сразу убрала её под стол...

— Димочка звонил, — Елена Николаевна аккуратно поставила чашку на блюдце. — Зал они окончательно выбрали. Я стояла у раковины. Намыливала детскую резиновую погремушку — желтого ушастого зайца. Густая мыльная пена скользила по пальцам. Смыть теплой водой. Снова намылить. — Хороший зал, — подал голос Виктор. Он сидел за кухонным столом, листал ленту в телефоне. На меня не смотрел. — Хороший, — кивнула свекровь. — Только ресторан просит депозит. Плюс фотограф. Плюс ведущий. Заяц тихо скрипел под мокрой губкой...

Сумку я собрала еще с вечера. Халат, тапочки, полотенце. Оля стояла в коридоре в пальто. Не расстегивалась. Торопилась. Дима ждал внизу в заведенной машине. У него, по словам дочери, с утра горели сроки по какому-то проекту. — Мам, ну ты скоро? — Оля громко вздохнула и посмотрела на экран телефона. — Нам к одиннадцати в приемный покой, а еще пробки на выезде. Я в последний раз проверила документы. Паспорт. Полис ОМС. Направление на госпитализацию. — Я готова. Операция предстояла сложная. Хирург в районной поликлинике ничего не обещал...

Виктор вошёл в кухню, не разуваясь. На светлом линолеуме сразу потянулись серые полосы — на улице как раз поплыл мартовский снег. Он небрежно бросил на стол ключи — те самые, с тяжёлым брелоком в виде поршня, который я когда-то подарила Олегу на тридцать лет. — Лен, я там у Олега в гараже масло глянул, — Виктор открыл холодильник и, не спрашивая, достал пакет молока. — И фильтры. Свои-то я на СТО оставил, а у брата всегда запас. Мы же одна семья, он не обидится. Я смотрела, как он пьёт прямо из пакета...

Виталий зашёл на кухню и положил рулетку на стол. Прямо на мою раскрытую книгу. — Два десять на полтора, — сказал он. Не мне. Ольге. — Влезет. Если вот этот хлам убрать. «Хлам» — это был мой книжный шкаф. Ольга стояла у раковины. Сполоснула чашку, стряхнула воду прямо на пол. — Мам, мы тут подумали, — начала она. Я смотрела на рулетку. Металлическая лента ещё не до конца убралась в корпус. — Что подумали? — я закрыла книгу. — Темно тут, — Виталий отодвинул штору. — Надо окно менять. Он вёл себя так, будто меня на кухне не было...

— Давай я сам, — Олег мягко, но уверенно забрал у меня тяжелый заварочный чайник. — Не нагружай сустав. Тебе беречься надо. Я молча села на табуретку. Правое колено ныло тупо и ровно. Третий месяц. — Вот так, сиди, — он поставил передо мной чашку. Подвинул сахарницу. — Я маме билеты взял. И путевку оплатил. В санаторий. На двадцать первое. — Хорошо, — я посмотрела на его руки. Ровные ногти, обручальное кольцо. — На какие деньги? — Ну… премию дали, плюс свои были. Не волнуйся. На всё хватает, — он улыбнулся...

Я приложила телефон к панели электронного замка. Писк. Дверь мягко отошла. В моем коридоре стояли пять огромных клетчатых сумок. На банкетке лежал чужой пуховик. Из моей кухни раздавался голос Гены. — Марин, куда микроволновку ставить? Тут розеток не хватает. Я закрыла за собой дверь. Сняла пальто. Повесила на пустой крючок. Моих серых тапочек на коврике не было. Из кухни вышла сестра. В моих тапочках. — О, Нин, ты уже приехала? — Марина вытерла руки кухонным полотенцем. Моим. — А мы тут решили не тянуть...

— Ты говядину пересушишь, Марина. — Маргарита Павловна переставила мою солонку. — Я же вижу. — Я её ещё даже не положила на сковороду. — Я смотрела на разделочную доску. Вырезка была идеальная. Ровный край. Семьсот пятьдесят рублей за килограмм, между прочим. Специально заезжала в мясной ряд на рынке. — Ой, ну что ты ершишься. — Свекровь вздохнула. — Я же как лучше хочу. Витенька любит сочное. А у тебя вечно подошва получается. Она не договорила. Просто выразительно посмотрела на гору чистой посуды...

Кухня пахла старыми обоями и застарелым жиром. Три часа ночи. Одна тусклая лампа под желтым абажуром выхватывала из темноты трещину на столешнице. Кап. Кап. Кап. Кран подтекал уже вторую неделю. Артем обещал починить. Артем всегда обещал. Я сидела на табурете, поджав ноги. Холодный линолеум обжигал пятки. В руках — остывшая кружка с черным чаем. Без сахара. Сахар закончился вчера, а новые покупки Артем теперь контролировал лично. «Для твоего же блага, Оля. Ты стала слишком много тратить на ерунду»...

Телефон коротко вибрировал на столе. Я посмотрела на экран. Зеленый значок Сбербанка. Зачисление: двадцать одна тысяча четыреста рублей. Моя первая выплата. Я не стала блокировать экран. Марья Власьевна сидела напротив. Она пила мой чай и смотрела на мой телефон. — Пришла? — спросила она. Громко. Она всегда говорила так, будто стояла на трибуне перед залом. — Пришла. — Ну и славно. — Она поставила кружку на стол. Резко, со стуком. — Сколько там сейчас библиотекарям кидают? Двадцать? — Двадцать одна четыреста...