Рассказы о важном

- Тебя не будет вечером? - Настя подняла голову от раковины. - У мамы день рождения. - Антон натянул носки, не глядя на жену. - Мы же договорились. - Мы? - переспросила она. - Ну да, ты же говорила, что тебе неудобно, работа и всё такое. Я ей сказал, что ты не придёшь. - А ты сам не подумал, что можно перенести? Или хотя бы предупредить? Антон пожал плечами, не вступая в спор. Он взял рубашку с гладильной доски и пошёл в ванную. Настя осталась на кухне. Её пальцы в пене, но руки вдруг стали ледяными...

- Вот тут, подпиши. Ничего страшного, обычная бумажка, - Лёша протянул ей ручку, улыбаясь так, как всегда: обволакивающе, чуть снисходительно. Катя глянула на лист, где заголовком шло "Кредитный договор", и хмыкнула: - Ты чего? Какой кредит? - Да ты не парься. Это для бытовой техники. Нам же холодильник новый нужен. Я бы сам оформил, но у меня просрочка в ВТБ, не дают. А ты у меня чистая. - Ну, вообще-то я не работаю... - И что? Ты у меня в декрете, статус всё равно лучше, чем у меня. Тем более ты жена...

Я гладила его рубашки перед встречами с инвесторами. Готовила ему обеды в судочки. Просила начальницу отпустить пораньше - сбегала, неслась по метро, покупала ему краску для принтера, сканировала договоры, перепечатывала брифы. Он говорил: - Мой успех - это наш успех. Я улыбалась и варила ему кофе. Без сахара, но с корицей - он так любил. Когда мы познакомились, я работала в бухгалтерии в школе. Он был молодой, наглый, харизматичный. Торговал запчастями, мечтал открыть своё дело, говорил как из кино...

- Да ты не волнуйся, мама. Там красиво, всё чисто, тебе понравится. Там с тобой будут гулять, кормить, телевизор... А дома - я не могу. У меня своя жизнь. Я молчала. Потому что если скажу, что у неё и "своя жизнь" - на чужом ипотечном диване, с мужиком, который мою пенсию считает, и с чужим ребёнком на руках... она всё равно не услышит. Она уже решила. Меня привезли туда в апреле. Было ещё холодно, но пахло весной. Я смотрела, как отцветает сирень за окнами, и думала - а что я сделала не так? Где я свернула не туда? Я ей всё отдала...

- Давай так, - сказал мне отец. - Если ты скажешь в суде, что он бьёт - мы все от тебя отвернёмся. Я молчала. Мне было восемнадцать, я стояла в его коридоре, у меня тряслись руки. Ноги были в синяках, под ногтями - засохшая кровь. А он говорил это спокойно. Даже не злился. Просто ставил условия. - Не выдумывай, - добавила мама. - Ну поругались. У всех бывает. Ты посмотри, как он зарабатывает. Он тебя любит. Он меня не любил. Он меня считал собственностью. Когда мы сбежали с Игорем из города, мне было шестнадцать...

Когда он собрал чемодан, я даже не сразу поняла, что это всерьёз. - Куда ты собрался? - спросила, не отрываясь от кастрюли. Суп у меня тогда едва не сбежал, и я машинально пододвинула крышку, как будто главное - не пересолить. Он смотрел в окно. С чемоданом. В кожаной куртке, которую сам не носил с тех пор, как мы были в Сочи. Я тогда сломала каблук на набережной, и он тащил меня на спине до гостиницы, хохоча на весь пляж. - Я ухожу, - сказал он. Я не сразу поняла куда. У меня не укладывалось. Не к друзьям, не в гараж, не "выйду подышать" - а просто: "я ухожу"...

- Я не мать. И никогда не была, - повторила я спокойно, почти шепотом. Юрист переглянулась с мужчиной через стол. Он сжал кулаки, но не сказал ничего. Зато заговорила она: - Но яйцеклетка ваша. Ребёнок рождён с вашим генетическим материалом. А значит, с юридической точки зрения... - С юридической - может быть, - перебила я. - Но я не носила его. Я не принимала решение. Я не видела его. Я не держала его на руках. И... я не подписывалась под этим. Она кивнула. Как будто понимала. Как будто сочувствовала...

- Ну ты же его и растила, чего ты теперь, считай - сама себя и обделила, - хмыкнула мама, не глядя на меня. Я стояла на кухне и молча смотрела, как она режет арбуз. Своей обычной затупленной ножовкой. В той самой квартире, где прошло моё детство. Теперь она - не мамина. И даже не моя. А записана на внука её второй дочери. - Мам, ты можешь нормально объяснить? Не по кругу. Не этими: "ну ты же сама..." А по-человечески. Почему ты всё оформила на Колю? Мама пожала плечами. - А ты всё равно не собиралась сюда возвращаться...

- Он плачет. - Я смотрела на малыша в люльке, будто через толщу воды. - Ты слышишь? Муж не обернулся. Возился с кофемашиной, наливая себе капучино. Я хотела попросить - налей и мне. Но знала: не нальёт. Скажет, что я и так слишком возбуждённая. А я не возбуждённая. Я... будто стеклянная. Холодная, тонкая, звонкая изнутри. Лежу, не двигаюсь. Потому что если встану - что-то треснет. Или я, или воздух. - Он голоден, - сказала я. - Уже третий час пошёл. Он плачет... - Я покормил его, пока ты спала, - отозвался Саша...

- У тебя, Таня, счастливая жизнь. Муж хороший, ребёнок здоровый. И муж твой - как из рекламы. Аж завидно, честно. - Говорила подруга, ковыряя ложкой торт. - Да, Ань, всё хорошо. Наверное, лучше и не бывает, - улыбалась я, и это даже была правда. У нас с Олегом была нормальная семья. Не сказка, нет, просто настоящая. Он - инженер, я - логопед в детском саду. Жили в небольшой квартире, копили на ипотеку побольше. Дочке, Ксюше, было семь. Живой, умной девочке с длинными косичками, которую все воспитатели звали "солнышком"...

- Мальчика вашего усыновили. - Эти слова я услышала в отделе опеки так же спокойно, как если бы мне сказали: "Дверь на себя, не забудьте расписаться". Мне стало жарко, хотя за окном стоял январь, снег бил по стеклу. В горле запершило, будто я сглотнула горсть пыли. - Что значит усыновили? - спросила я и поняла, что голос дрожит. - Я же... я же его мать. Женщина за столом - аккуратная, с короткой стрижкой и очками - отложила ручку и посмотрела на меня как на несмышленого ребёнка. - Вы отказались. В роддоме...

- Он просил не звонить. Просил не искать, - говорила мне голосом ледяным бывшая невестка. - У них теперь другая семья. Всё. Ты была, спасибо. А теперь - не вмешивайся. Я слушала, как в трубке щёлкнуло: сброс. И так каждый раз. Пять лет - как по расписанию. День рождения внука, Новый год, первое сентября, Пасха, 9 мая. Пять лет - как в бетонную стену. Меня зовут Галина Петровна. Мне шестьдесят один. Я живу в трёхкомнатной квартире, в той самой, где вырос мой сын Саша. Теперь я здесь одна. Муж умер давно, сын уехал...