Альберт Райский

Корзина была почти пустая. Три подосиновика, один сомнительный — Валя всё равно его взяла. Утро стояло хорошее: прохладное, тихое, с тем особым запахом влажной земли, который она знала с детства. Тропинка вела в лес как обычно — узкая, примятая, знакомая. Она шла сюда каждое лето. Двадцать минут от деревни, потом направо у старой берёзы с чёрным наростом. Там всегда были грибы. Берёзу она нашла быстро. Свернула. Лес поглотил её без усилий. Поначалу всё шло правильно. Мох под ногами пружинил, влага с листьев падала на плечи, корзина покачивалась...

Утро начиналось не со звонка будильника, а с тихого скрипа половицы. Вера привыкла просыпаться еще до рассвета, когда за окном стояла густая, молочная темнота, и только слабый иней на стеклах подсказывал, что ночь отступила. В доме было холодно. Воздух спален всегда остывал за ночь, несмотря на то, что накануне вечером Николай тщательно заложил печь. Вера потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и накинула на плечи старый, но теплый вязаный платок. Первым делом она шла на кухню. Здесь, в большом доме с высокими потолками, холод чувствовался острее...

Анна Сергеевна поставила чайник ещё до того, как открыла глаза. Просто рука сама нашла выключатель — сколько лет уже, пятнадцать? шестнадцать? — и щёлкнула. Потом полежала немного, слушая, как за стеной просыпается Дима. Кашляет, шаркает тапочками, что-то ищет на тумбочке. Летом в их квартире на пятом этаже всегда пахло липой. Окно кухни выходило прямо на старое дерево, и когда оно цвело, весь июль был немного мёдовым, немного сонным. Соседка с третьего — Надежда Ивановна, вечно в халате с цветочками — говорила, что от этого запаха давление скачет...

Кран в кухне чуть подкапывал — не так, чтобы раздражать, но достаточно, чтобы не спать. Марина проснулась раньше будильника, полежала минуту, глядя в потолок, где тени от веток липы дрожали, как будто кто-то осторожно трогал их пальцами. В окне серел февраль, тот самый, когда снег уже не белый, а с примесью пыли и усталости. Она потянулась, нащупала тапки и пошла на кухню. В квартире было тепло. Соседи сверху уже ходили — слышно, как перекатываются шаги, как кто-то двигает стул. Лифт в подъезде вздохнул, остановился, снова поехал...

Надя ставила чайник, когда услышала, что Серёжа ушёл. Не хлопнул дверью — он никогда не хлопал. Просто щёлкнул замок, и коридор стал другим. Тише, что ли. Она постояла секунду у плиты, слушая, как нагревается вода, потом достала из шкафчика корицу и бросила щепотку в кружку просто так, ни для чего. За окном был февраль — не злой, а какой-то усталый. Снег лежал на козырьке подъезда напротив серой шапкой, во дворе мальчишка лет восьми возил санки за верёвку, хотя горки рядом не было никакой. Просто возил...

Клавдия Борисовна Ершова делала тесто в шесть утра, потому что иначе к обеду не успевала. Руки знали это без будильника — замесить, накрыть, поставить к печке. Печка в кухне была старая, с трещиной по боку, которую Клавдия каждый год собиралась переложить и каждый год откладывала. Трещина не мешала — просто была, как шрам, который перестаёшь замечать. За окном стояло раннее сентябрьское утро. Темновато ещё, но уже не ночь — такой серый, неопределённый час, когда деревня Тихоновка начинала просыпаться по звукам раньше, чем по свету...

Трактор Семёна Рыжакова сломался в четверг, в половине восьмого утра, в трёхстах метрах от деревни. Семён слез с сиденья, обошёл машину кругом с видом человека, который уже знает, что увидит, но всё равно смотрит — на случай чуда. Чуда не было. Он достал телефон, набрал Пашку Елохина, который понимал в технике лучше, договорился на вечер. Потом просто стоял у трактора и смотрел на поле. Июньское утро было таким, что стоять и смотреть — это само по себе занятие. Трава по обочинам дороги высокая, тёмно-зелёная, с росой...

Антонина Васильевна Журавлёва читала письма чужим людям каждую среду. Так повелось три года назад, когда почта в Рябиновке закрылась и старый Фёдор Кузьмич попросил её — она жила ближе всех к трассе, куда теперь привозили корреспонденцию раз в неделю — забирать пакет для деревни. Антонина забирала. Потом выяснилось, что часть людей читает плохо — возраст, зрение, — и она стала читать вслух. Потом выяснилось, что некоторые пишут ответы с её помощью, потому что рука уже не та. Так и пошло. По средам к ней приходили...

Автобус из Кирова приходил в Сосновку в четыре часа дня, и Зинаида Архиповна Мельник знала об этом, хотя билет никого не ждала. Просто так вышло, что в четыре она оказалась у колодца — набирала воду для полива, хотя поливать в июле надо было с утра или вечером, а не в самый жар. Колодец стоял у дороги, и автобус был виден ещё издалека — жёлтый, пыльный, маленький, как игрушка на горизонте. Он остановился, открыл двери, выпустил двух человек и уехал. Один из двух был Лёша Громов. Зинаида не сразу его узнала — он стал шире в плечах и отпустил бороду, которой раньше не было...

Надежда Ивановна вышла на дорогу с пустым ведром, чтобы встретить молоковоз. Утро в Стариково, тульской деревне, начиналось тихо и свежо: вчерашний дождь осадил пыль, воздух наполнился запахом мокрой земли, далёкого дыма от печек и росы на огородах. Дорога вилась между покосившимися заборами из штакетинок, старыми бревенчатыми домами с резными наличниками и огородами, где уже копошились куры, выискивая червей. Собака Жучка, рыжая с белыми лапами, сидела у калитки, поводя ушами и виляя хвостом. Кошка Пушинка дремала на подоконнике дома, свернувшись пушистым клубком в лучах восходящего солнца...

Тамара Андреевна сидела на старой лавочке у калитки своего дома, когда Катя из соседней избы подошла с корзинкой спелой малины. Дорога в Лескове, тихой деревне Вологодской области, ещё не просохла после ночного дождя — лужи отражали низкие тучи, воздух был пропитан запахом мокрой земли, прелого сена из амбаров и лёгкого дыма, тянущегося из труб старых печек. Забор вокруг огорода Тамары был сделан из ивовых прутиков, покосившийся от лет, но крепкий, как её собственная жизнь. За ним тихо гудели ульи...

Анна проснулась от лая собаки — Шарик, верный пёс с обвисшими ушами, тявкал у калитки, требуя завтрака. Было раннее утро в Высокове, рязанской деревне, где дома жались друг к другу вдоль пыльной дороги, а за речкой темнел лес. Она накинула платок, вышла во двор босиком по холодной росе. Огород ещё спал под серым небом: грядки с морковью и свёклой ждали уборки, забор из сетки покосился от зимы, калитка скрипнула, пропуская её к курятнику. Куры закудахтали, встречая хозяйку — белые, рыжие, с важными гребешками...