Старый клён

Среди ночи, в третий раз за ту неделю, в окошко фельдшерского пункта громко, испуганно застучали, и Мария, спавшая вполглаза, как спят все фельдшеры да матери, уже через минуту, накинув платок и подхватив свой видавший виды саквояж, выводила из-под навеса заспанного коня. Конь был старый, гнедой мерин по кличке Гнедко, приписанный к пункту заместо всякого транспорта, и знал он свою хозяйку и свою ночную службу не хуже её самой: чуть застучат в окно, он уже прядёт ушами, уже ждёт, и Мария, не зажигая...

Надежда пересчитала мешки с мукой во второй раз. Четырнадцать. Хватит, если печь в два слоя, а не в три. Проводы зимы через четыре дня, левая кулиса болтается на одном гвозде, у баяниста Лёньки третий день ноет зуб, а сметану обещали подвезти только к пятнице. Фёдор поднялся по ступеням, держа фанерный щит обеими руками. Не поздоровался. Не спросил, куда нести. Просто встал и ждал. — К левой стенке, — бросила Надежда, не оборачиваясь. Он прошёл мимо. От телогрейки тянуло соляркой и холодом. Надежда слышала, как скрипнули доски сцены, стукнул молоток, ещё раз...

Стакан треснул в руках, и Полина не сразу это заметила. Мелкая трещина прошла наискось, от края до донца. Полина повернула стакан к свету, провела пальцем по шершавой нитке и отставила на край полки, к таким же списанным. Четвёртый за неделю. Граждане ставили горячие стаканы на холодный жестяной поднос, и стекло не выдерживало. Каждый раз одно и то же. Она протёрла стойку, разложила на витрине бутерброды с сыром и с варёной колбасой, поправила салфетку под вазочкой с карамелью. Утренний свет из высокого вокзального окна ложился на прилавок широкой тёплой полосой...

В апреле сорок четвёртого земля отходила медленно, будто не верила, что ей снова придётся родить. Василиса стояла на краю поля в стёганой фуфайке, подпоясанной бечевой, и смотрела, как бабы тянутся от деревни по раскисшей тропке. Шестнадцать женщин, три подростка и старик Митрич с хромой кобылой. Вот и вся её бригада. Она хлопнула в ладоши, как привыкла. — Чего растянулись? Солнце уже на бугре, а вы как на гулянье. Галина, широкоплечая, в мужниных сапогах, отозвалась первой: — Василиса Петровна, дай продохнуть...