Будни Степановны

— Убери руки, Валька! Старая Нюра добела сжала костяшки синих пальцев. — Пусти, Анна Ивановна, — я потянула край рваного ватного одеяла. — Не дам! — прохрипела она. Ее голос дрожал. Изо рта вырвалось облачко белого пара. Я отдернула одеяло силой. Сердце ухнуло куда-то под ребра. На Анне Ивановне было надето три пальто. Нижнее — старое, драповое. Сверху — потертый пуховик. А на нем — мужская куртка. — Ты в своем уме? — я оглянулась на печь. Она стояла черная. Холодная как лед. На столе стояла алюминиевая кружка...

— Степановна, бегом сюда! — Что стряслось? — Серёжка не дышит. Звонок оборвался. На часах светилось 02:14. В трубке стояли короткие, злые гудки. Я не помню, как натянула старое пальто поверх ночной сорочки. Как всунула босые ноги в резиновые сапоги. В голове стучала только одна мысль. Серёжка. Мой Серёжка. Мой крестник. Мой первый пациент, которого я буквально вытащила с того света восемь лет назад. До дома Ирки было триста метров. Я бежала по черной весенней грязи. Ветер хлестал по лицу. Сумка с медикаментами била по бедру на каждом шагу...

— Ну что, доела за мной Пашку? Не подавилась? — хриплый голос разрезал тишину палаты. Я выронила стеклянную ампулу. Она брякнула о кафель. Мелкие осколки брызнули под ноги. На койке у окна полулежала Нинка. Сухая. Прямая как палка. Губы сжаты в тонкую белую линию. Напротив неё замерла Галка. Только с каталки переложили. Лицо серое. Руки вцепились в край шерстяного казенного одеяла. Две родные сестры. Двадцать два года ни единого слова. Я подняла глаза от пола. Воздух в палате можно было резать хирургическими ножницами...

— Читай, Степановна, — Витька швырнул на затертую клеенку стопку пожелтевших листов. — Что это? — я отложила тонометр в сторону. — Смертный приговор. Я посмотрела на Виктора. Лицо серое. Губы трясутся. На виске пульсирует толстая вена. Он только что спустился с чердака. Вся куртка в пыли и паутине. Руки перепачканы сажей. — Вить, ты чего удумал? — я пододвинула листы к себе. Бумага старая. Ломкая. Края обтрепались. Выцвели почти добела. — Это черновики, — хрипло сказал Виктор. — Три штуки. Мать писала...