Записки Степановны

Сижу я как-то в своём медпункте. За окном зябко, стылый ноябрьский ветер гоняет по двору сухую колючую крупку первого снега, а у меня хорошо, спокойно. В печке березовые поленья потрескивают, отдавая жар побелённым кирпичам. Пахнет сухотравьем, немного валерьянкой — обычный наш фельдшерский дух. Сижу, карточки перебираю, тонометр свой старый в футляр складываю. Никого не жду, дело к вечеру. И тут взгляд в окно упал. А там, по дороге к нашей старой деревянной церкви, что на пригорке стоит, фигурка маленькая бредёт...

Утро в нашей деревне всегда начинается с росы. Выйдешь на крыльцо медпункта, а в воздухе стоит такой густой настой из влажной травы, цветущей крапивы и речной прохлады, что дышать хочется полной грудью. Сижу я как-то на лавочке, старую сумку с тонометром и карточками на колени положила, греюсь. Солнце только-только из-за соснового леса выкатилось, начало припекать старые доски. И вот иду я проведывать бабу Нюру. Двор у неё тихий, заросший по краям мягким спорышом. Калитка скрипнула протяжно, жалуясь на заржавевшие петли...

Ноябрь в том году выдался стылый, неприветливый. С самого утра небо обложило серой рваной ватой, мелкий колючий снег сек по лицу, а ветер гулял над крышами так, что провода гудели. Дорога до соседней Сосновки, куда мне нужно было проведать двоих стариков, превратилась в ледяную колею. Я натянула пуховый платок пониже, поправила на плече старую дерматиновую сумку с тонометром и шагнула за калитку медпункта. Сосновка от нас в двух километрах через лесок. Идти недалеко, но по такой погоде каждый шаг дается с трудом...

Сижу я как-то в своём медпункте. За окном зябко, ноябрьский ветер гоняет по пустому двору прелые листья, дождь мелкой дробью по стеклу бьёт. А у меня хорошо, спокойно. В печке березовые поленья потрескивают, отдавая мягкий жар старым беленым кирпичам. Пахнет хлоркой немножко, да сухой аптечной ромашкой. Сижу, документы заполняю, карточки перебираю. Никого не жду. В такую погоду добрый хозяин собаку со двора не выгонит, не то что сам за таблетками пойдёт. И тут на глаза мне попалась карточка Анны Матвеевны...

Сижу я как-то в своём медпункте. За окном зябко, ноябрьский ветер гоняет по двору прелые листья, а у меня хорошо, спокойно. В печке поленья потрескивают, отдавая жар старым кирпичам. Сижу, карточки перебираю, никого не жду. Пахнет хлоркой, корвалолом да сухой полынью, которую я в сенях подвесила. Но на месте долго сидеть не приходится. Деревня у нас хоть и не огромная, а стариков много, за каждым пригляд нужен. И вот, ближе к вечеру, собрала я свою старую потёртую сумку с тонометром и пошла к Нине на край улицы...

А погода в тот ноябрьский день стояла зябкая. Ветер с самого утра гонял по деревенским улицам мелкую ледяную крошку, свистел в голых ветвях старых тополей и стучал незапертыми калитками. Иду я по нашей улице, сумку свою фельдшерскую к груди прижимаю, а сапоги по подмёрзшей грязи так и хрустят. Скучно в деревне поздней осенью, серо. Печные трубы дымят наперебой, пахнет снегом, жжёной берёзовой корой да сыростью. Смотрю, впереди двор Катерины. Забор ровный, крепкий, ещё её покойным мужем ставленный...

Осень в том году выдалась стылая, пробирающая до самых костей. Зайдешь во двор — под ногами мокрая листва чавкает, а в воздухе стоит густой запах печного дыма и холодной земли. Я в тот день с самого утра на ногах была. Вызов за вызовом. Присела на скамейку у дома Макара Ивановича, достала из своей старой дерматиновой сумки тонометр, а сама на него смотрю. Макар стоял у навеса. Спина ссутулилась, дышит тяжело, с присвистом, а в узловатых, стёсанных за долгую жизнь пальцах зажат рубанок. Вжик. Вжик...

Ноябрь в том году выдался стылый, пробирающий до самых костей. Иду я, бывало, по нашему порядку со своей старой сумкой, где тонометр да ампулы позвякивают, а ветер прелые листья прямо под сапоги швыряет. Пахнет горьковатым печным дымом — топят в деревне густо, спасаются от стылости. У колодца грязь подмерзла, схватилась хрупким ледком. Хрустит под ногами. Дошла до двора Катерины, остановилась. Тихий теперь у нее двор. А ведь раньше, бывало, за версту Зорьку слышно было — мычала корова густо, требовательно...

Осень в том году выдалась стылая, слякотная. Ветер сутками гонял по деревенской улице мокрые листья, швырял их в стёкла, а небо висело так низко, что казалось, вот-вот зацепится за печные трубы. Я шла по раскисшей дороге к старому дому на краю села, покрепче перехватив свою выцветшую фельдшерскую сумку с тонометром. Идти было недалеко, да сапоги вязли в глине. В доме тётки Шуры, который уже двадцать лет стоял заколоченным, со вчерашнего дня топилась печь. Из трубы тянулся сизый дымок. Приехали, значит...

Сижу я как-то у нашей Нины Васильевны в горнице. За окном зябко, ноябрьский ветер гоняет по двору прелые яблоневые листья, царапает голыми ветками стекло. А в доме у неё хорошо, натоплено. Пахнет печёными антоновскими яблоками да старой бумагой от книжек, что рядами стоят в шкафу. В печке поленья потрескивают, отдавая жар старым кирпичам, ходики на стене отмеряют время. Сижу я, привычно достаю из своей старой потёртой сумки тонометр, а сама на Нину Васильевну посматриваю. Сдала наша учительница...