Будни Степановны

— Умру до утра. Зови Кольку, — прохрипела баба Маня, вцепившись в мой медицинский халат. Я машинально поправила иглу капельницы. — Спит твой Николай, — строго сказала я. Старая клеенка под ее худой спиной шуршала. — Буди. Двадцать лет молчала. Грех жжет, — она зашлась сухим кашлем. Я достала из кармана телефон. Время светилось четко. 23:47. Абонент: Колька Тракторист. Трубку сняли после пятого гудка. — Чего стряслось, Валентина Степановна? — голос Николая был хриплым со сна. — Иди к Марии Ивановне, — ответила я...

— Двадцать лет из меня идиота делала! — заорал Мишка, швыряя на кухонный стол кнопочный телефон. — Ты чего, Михалыч, белены объелся? — я переступила порог с тяжелым фельдшерским чемоданчиком. — Читай! — он ткнул кривым от работы пальцем в треснутый экран. В сенях пахло кислым борщом и корвалолом. Мишка дышал тяжело. Лицо красное. Вены на шее вздулись. Я надела очки с перемотанной синей изолентой дужкой. Нажала на кнопку старой «Нокии». Скучаю. Жду во вторник. — 18:42 Деньги перевела. Не плачь. — 09:15 Когда ты уже к нему уйдешь? — 21:03 — Ну и что это? — я подняла глаза на соседа...

— Где прячется эта ваша деревенская святоша? — каблуки Риты ударили по старому линолеуму ФАПа. Я от неожиданности выронила стеклянный шприц. Он со звоном отскочил от металлической раковины. В углу за белой ширмой испуганно пискнула Варя. — Какая еще святоша? — я неспеша вытерла руки вафельным полотенцем. — Мой жених ради нее три года отношений в унитаз спустил! — прошипела городская гостья. Рита выглядела как картинка из модного журнала. Дорогое бежевое пальто. Идеальная укладка. Только тушь под правым глазом слегка потекла...

Я толкнула облезлую дверь и шагнула в сенцы. Запахло сыростью и кислым молоком. В избе стояла мертвая тишина. Я прошла на кухню, открыла рот, чтобы поздороваться с Зинаидой, и выронила свой фельдшерский чемоданчик. Прямо на грязном половике, уткнувшись лбом в колени свекрови, стояла Лидка. Та самая Лидка, что сбежала пять лет назад. А рядом, вцепившись в ее мокрую куртку, дрожал чужой худой ребенок. — Зинаида Петровна? — выдохнула я. — Пришла, — глухо ответила Зина. — Явилась. За смертью моей. — Мамочка, простите! — Лидка подняла лицо...

— Швыряй всё в печку! — Оксанка с остервенением пнула тяжелый черный мешок. — Окстись, сорок дней даже не прошло, — я достала из старого потертого чемоданчика тонометр. — Да хоть сорок минут! — она сдернула с окна пыльную тюль. — Видеть не могу её вещи. Я молча разматывала резиновую трубку. В доме пахло корвалолом, старой шерстью и застоялой геранью. Антонина Макаровна померла во вторник. Ушла тихо. Во сне. А вот невестке своей, Оксане, она при жизни крови попила немало. Все наши сельские знали. — Садись, — я хлопнула ладонью по колченогой табуретке...