Червоточина

Запах ударил первым. Густой, сладковатый, как в эзотерической лавке, где торгуют кармой и аромапалочками. Я замер на пороге, сжимая в руке теплую бутылку крафтового пива. За моей спиной выл декабрьский ветер промзоны, а здесь, в полумраке, пахло ладаном и озоном после грозы. Никакого запаха пиццы. Никаких криков «За деплой!» и саундтрека из «Doom». Что-то пошло не так. Навигатор клялся, что IT-корпоратив «Кодеры Сибири» проходит именно здесь, в этом безликом ангаре. Я ожидал увидеть гирлянды из патч-кордов, бородатых админов в свитерах с оленями и, возможно, пьяного эйчара, танцующего на столе...

Это началось в марте. Когда город утонул в серой, грязной каше, а небо прилипло к крышам, как мокрая газета. Каждую ночь, ровно в 3:13, сквозь тонкую стену нашей новостройки начинал сочиться звук. Не громкий. Не раздражающий. Хуже. Он был… неправильный. Сначала я думал, это трубы. Или старый холодильник. Но звук был слишком органическим. Он походил на ритмичное, влажное пощелкивание, за которым следовало тихое, протяжное шипение. Будто кто-то очень методично вскрывал тысячи крошечных фисташек, а потом выдыхал дым через соломинку...

Сижу третий день в обнимку с топором. Не то чтобы я собрался косплеить Раскольникова, просто так спокойнее. Напротив меня – старый советский шкаф, монстр из полированного дерева, который смотрит на меня всеми своими трещинками. А между нами – звенящая тишина, которую иногда нарушает тихое шипение моего личного оракула. Старого радиоприемника «VEF Radiotehnika RRR». Вчера этот кусок гетинакса и ламп посоветовал мне не открывать шкаф. И я ему, черт возьми, верю. Всю эту кашу я заварил месяц назад. Потащился на местную барахолку за какой-то мелочевкой и увидел его...

Мои колготки за 5 тысяч рублей остались висеть на ржавом гвозде где-то между вторым и первым этажом сталинки на Патриарших. Я бежала по мокрому асфальту в одной туфле, сжимая в руке клатч так, будто это была граната с выдернутой чекой. В груди клокотало, сердце долбилось о ребра, как птица в клетке, а в голове пульсировала одна мысль: «Жива. Господи, я жива». Если бы вы видели меня в тот момент, вы бы вызвали санитаров. Растрепанная, с размазанной по щеке красной помадой, трясущаяся от адреналина и животного ужаса...

У вас бывало чувство, когда собственный дом вдруг становится чужим? Будто стены дышат, а за спиной кто-то стоит, стоит только выключить свет. Я списывала это на невроз. Развод, переезд в старую «сталинку», новая работа, пятилетний Тимка, который вечно капризничает. Я думала, я просто устала. Господи, какая же я была дура. Всё началось с обиды. Обычной, детской. — Не хочу твою кашу! — Тимка отпихнул тарелку. — Ночная мама готовит вкуснее. Она приносит мне конфеты. Я замерла с ложкой в руке. По спине пробежал холодок — липкий, противный...