История в личностях

«Здесь юные девушки цветут по прихоти бесчувственного подлеца», — написал Пушкин в стихотворении «Деревня». А потом сложил перо, вернулся к своим делам и не освободил ни одного крепостного — кроме одной женщины. И вот с этим надо как-то жить, читая его биографию. Это не попытка свергнуть кумира с пьедестала. Это история о том, как умный человек умеет не замечать того, что ему неудобно замечать. История, в которой Пушкин — не исключение, а зеркало своей эпохи. Земля и люди на ней достались ему не сразу...

Вождь апачей продавал пуговицы с собственного костюма. Не от нужды. Не от слабости характера. Джеронимо — человек, которого боялись одновременно американская армия и мексиканские власти, который двадцать пять лет был самым разыскиваемым человеком на континенте — стоял на ярмарке и торговался с туристами за сувениры. Это не случайность. Это финал. И он многое говорит о том, чего стоит выжить в проигранной войне. В американской истории сохранились десятки имён вождей, которые сражались с натиском белых поселенцев: Текумсе, Понтиак, Чёрный Ястреб, Красный Нос...

Говорят, в начале кампании 1812 года Наполеон бросил что-то вроде: «Русский царь боится и готов на всё ради мира». Точную формулировку историки установить не берутся — слишком много версий. Но общий смысл его настроения в ту осень передан точно: он был уверен. Уверен в себе. Уверен в армии. Уверен, что Москва — это конец войны, а не начало катастрофы. Он ошибся. Осенью 1812 года Бонапарт сидел в сгоревшей Москве и ждал делегаций. Александр I молчал. Кутузов не атаковал. Армия таяла — не от пуль, а от голода, партизан и собственного разложения...

Цензор лишился места за одну ночь. Повесть похоронили в тишине. А её автор отделался выговором — несмотря на то, что когда-то был крепостным. Всё это из-за тоненькой романтической истории про молодого корнета и подаренный ятаган. Казалось бы — что здесь крамольного? Оказалось — всё. В 1835 году цензура настигла повесть Николая Филипповича Павлова «Ятаган». Николай I был в ярости: кто-то посмел усомниться в святости армии. Его армии — точного инструмента, работающего как шестерёнки отточенного хронометра...