Яна Соколова

— Нина Васильевна, ну войдите в положение, — сказал Громов, и в этих словах не было ни просьбы, ни уважения — только привычное давление, которым он открывал все двери в техникуме уже двенадцать лет. Нина закрыла журнал. Поставила его на край стола — аккуратно, как всегда. Громов стоял в дверях её кабинета: пиджак расстёгнут, папка под мышкой, взгляд — такой, каким смотрят на неисправный принтер. — Я вошла, — сказала она. — Студент Рыков не знает тему. Совсем. — Он сирота. Потеряет стипендию. Общежитие...

Антонина Сергеевна пришла на работу в семь утра, потому что в восемь уже нельзя было думать. С восьми начинались обходы, журналы, плановые беседы с теми, кого назначили на беседу, и неплановые с теми, кто сам приходил — молча садился у стола и смотрел в стену, пока она не спрашивала. В восемь она переставала быть собой и становилась должностью. Социальный педагог, ставка одна целая, оклад двадцать четыре триста, выслуга пять лет. В семь она ещё была Тоней. Она заварила чай, села за стол и открыла папку Климова...

Нина Алексеевна нажала на кнопку звонка и стала ждать. Тридцать секунд. Минута. За дверью был слышен телевизор — не громко, ровно, как фон. Она нажала ещё раз. Дверь открыл старик в домашних брюках и майке, заправленной аккуратно, несмотря на то что было уже начало второго. Семьдесят восемь лет, написано в карточке. Иван Петрович Сёмин. Вдовец, один сын, живёт в Самаре. Нина Алексеевна работала социальным работником двенадцать лет и умела с первого взгляда понять: человек в порядке или нет. Иван Петрович был в порядке...

Нина Сергеевна вела тетрадь в клетку с зелёной обложкой. Не журнал, не официальный документ — обычную тетрадь, купленную в аптечном ларьке за сорок два рубля. Туда она записывала: дата, наименование, количество по накладной, количество по факту. Колонки были ровные. Почерк — как у учительницы. Расхождение она заметила в феврале. Не сразу. Сначала подумала — ошиблась сама. Пересчитала. Потом решила — ошибся поставщик. Запросила накладные. Накладные сошлись. Расхождение осталось. Перевязочный материал...

Конвейер шёл быстрее нормы на двадцать три процента. Это знали все. Об этом не говорили. Геннадий Фёдорович Краснов, пятьдесят два года, ветеринарный фельдшер третьей категории, стоял на своём месте — между подвесным путём и столом с журналом — и смотрел, как туши идут мимо него одна за другой. В смену — четыреста шестьдесят штук. По нормативу на каждую полагалось не менее сорока секунд осмотра. Но туши шли с интервалом в двадцать одну секунду, и он уже три года не мог понять, куда именно делось это время — то ли украли, то ли он сам потерял...

Конверт лежал в верхнем ящике комода — под стопкой зачётных книжек, прищепкой и сломанными очками мужа, которые она так и не выбросила после развода. Белый, плотный, с надписью «Выпускной 11А» и суммой — сорок две тысячи восемьсот рублей. Ирина Сергеевна положила его туда в конце ноября. Сейчас был февраль. Звонок пришёл во вторник, в половину десятого вечера. Незнакомый номер. Она не взяла. Перезвонила — молчание. В среду утром, пока дети шли на первый урок, завуч Нелли Борисовна зашла к ней в кабинет и закрыла дверь...

Кузьмин поднялся по скользкой лестнице в четыре утра, держа фонарик зубами. Люк он открыл ещё в прошлый четверг — ходил туда три раза, каждый раз надеялся, что показалось. Не показалось. Труба лежала в полутора метрах под землёй, ржавая и толстая, как бедро старика. Семьдесят второй год, написано в документах. Пятьдесят три года под давлением. Он посветил фонарём на сварной шов — шов пошёл трещиной по всей длине, миллиметров на восемь, и уже сочился. Не капало. Сочилось — влажно и медленно, как пот...

Маргарита Сергеевна пришла на работу в шесть утра, как всегда. Сдала ночную, выпила чай из термоса — уже холодный — и собралась уходить, когда Лида из ординаторской позвала её в кабинет заведующего. Лида говорила быстро, не смотрела в глаза. — Рита, там по Петровой документы надо подписать. Ну ты понимаешь. Всё хорошо же прошло, девочка здорова, мама здорова. Просто вот тут написано, что Андрей Витальевич присутствовал. Ты подпиши. Маргарита взяла ручку. Лист лежал перед ней. Она видела слова — присутствовал при родах — и не стала их читать дальше...

Звонок пришёл в 23:14. Дима снял трубку, не вставая с кровати, — он дежурил с восьми утра и уже третий раз за вечер пытался уснуть. — Бригада психиатрии? — голос был женский, испуганный, немного виноватый. — Это из сто сорок второй. Сосед. Он опять. «Опять» — это уже кое-что. Значит, не первый раз. Дима сел. Нашёл ботинки. Сказал фельдшеру Лене, что он едет, и она кивнула, не отрываясь от телефона. Они работали вместе семь лет и давно перестали объяснять друг другу очевидное. На Садовой их ждали четверо...

Нина Александровна пришла к директору в среду, после третьего урока. В кабинете пахло свежей краской — Потёмкин только что сделал ремонт за счёт спонсоров, повесил на стену грамоты в рамках. Она сидела напротив него и смотрела на его галстук — серый, с мелкой полоской — и думала о том, что двадцать два года назад, когда она пришла в эту школу, он ещё учился в педагогическом. — Нина Александровна, — сказал он, — я хочу, чтобы вы понимали: это не моё решение. Это требование сверху. Оптимизация учебной нагрузки...

Смена шла к концу, когда Колесников нашёл трещину. Не сразу понял, что это такое. Провёл пальцем — щель шириной с ноготь в узле крепления стойки шасси. Восемнадцать лет он обслуживал самолёты, и за восемнадцать лет научился одному: если сомневаешься — останови. Он достал фонарик. Посветил. Убрал. Посветил снова. Трещина была. До вылета — пятьдесят восемь минут. Борт шёл в Дубай с пересадкой, двести семнадцать пассажиров, полная загрузка. Колесников сделал то, что должен был сделать: подошёл к диспетчерской...

Кирилл Андреевич сказал: «Наташа, ну мы же люди взрослые». Он произнёс это спокойно, как говорят очевидное — вроде «завтра понедельник» или «на улице холодно». Сидел за столом, на котором стояла кружка с надписью «Лучший руководитель», подаренная, судя по виду, лет семь назад. Смотрел не на неё, а куда-то в сторону окна. Наталья Сергеевна Рогова, специалист по охране труда, тридцать восемь лет, держала в руках свою копию предписания. Двадцать два пункта. Она писала его четыре дня. — Месяц, — сказала она...