Майя Словцова

Муж забрал половину накоплений и ушёл к другой. Через два года я построила дом сама – и он вернулся – Марин, открой. Это я. Я смотрела на него через стекло новой двери. Сорок семь подрядчиков сменилось за два года, и сорок седьмая бригада поставила мне дверь с правильным глазком – широким, как ладонь. Я видела всё: и поседевшие виски, и пальто, которое подарила ему на годовщину в две тысячи двадцать втором. Он стоял на моём крыльце. На крыльце дома, который я строила семьсот тридцать дней. – Открой, пожалуйста...

– Разойдитесь, я тороплюсь! Острый локоть впился мне под лопатку. Красная сумка проехала по бедру. Я качнулась, удержала картонный стаканчик с латте и медленно выдохнула. Очередь у кофейни в холле бизнес-центра в восемь сорок утра – это давка из людей, которые все опаздывают. Я в этой давке стою каждое утро уже четыре года. И впервые меня просто отшвырнули. Передо мной обернулся мужчина в светлом пиджаке. На лацкане у него растекалось коричневое пятно – её кофе. Лариса – тогда я ещё не знала её имени...

– Незаменимых нет, Ирина Сергеевна. Она сказала это, не отрываясь от телефона. Будто речь шла о замене картриджа в принтере. Я стояла у её стола с заявлением о повышении в руке. Четырнадцать лет на одном стуле. Три года без прибавки. Я просила не вдвое – на пятнадцать процентов. По индексации, как у других. – На ваше место я найду двух девочек по двадцать пять, – Наталья Викторовна наконец подняла глаза. – И они будут делать всё то же самое в два раза быстрее. В вашем Excel, а не в этой вашей амбарной книге...

– Светик, отвези отца в Боткинскую. К двенадцати. Я держала телефон плечом и резала лук. Слёзы пошли сразу – от лука, не от матери. Хотя от матери уже давно не плакала. Восемнадцать лет как разучилась. – Мам, у меня в одиннадцать совещание. – Ну так перенеси. Ты же не врач, не на операции. Я положила нож. Молча. На том конце трубка дышала ровно и уверенно. Так дышит человек, который не сомневается. – Хорошо. Заеду в десять. Я бросила лук в сковородку. Сергей вышел из коридора, посмотрел на меня и ничего не сказал...

– Бабуль, отойдите от стола. Тут чертежи. Артём не поднял головы от монитора. Только рукой махнул в мою сторону, будто отгонял муху. Я стояла со шваброй у его стола – тряпкой надо было пройти по плинтусу, а под столом валялся мятый стаканчик от кофе. Чертёж лежал у самого края. Я посмотрела на него мельком, как смотрят прохожие на витрину. И увидела. Опора слева – расчёт на восемьдесят тонн. По СНиП для такого пролёта – минимум сто тридцать. И узел крепления нарисован так, что любой студент третьего курса поморщился бы...

– Ир, чай мне. И что-нибудь к чаю. Шесть утра. Я только спустила ноги с кровати, ещё не нашла тапки. – Тамара Григорьевна, чайник на кухне. Чашки в правом шкафу. Она хмыкнула. Поправила браслет на правом запястье – серебряный, с какой-то стёртой гравировкой. Крутила его постоянно. – Я гостья. Гостям чай не наливают? Свекровь жила у нас три недели. Приехала «помочь с Алисой». Алисе четыре года, ходит в сад, но через две недели у неё день рождения, и Тамара сказала по телефону: «Я не могу пропустить...

– Танюш, ну где там борщ? Мужики голодные! Я несла кастрюлю из кухни, прижимая к животу горячее дно через полотенце. В большой комнате уже сидели пятеро. Пятница, шесть вечера. Андрей утром позвонил с работы: «Заскочат на часок коллеги, накрой что-нибудь простое». Простое – это борщ, котлеты, оливье, селёдка под шубой, нарезка и два салата. Я успела за четыре часа. Спина уже не разгибалась. – Наливай, хозяюшка, – Серёга из соседнего цеха протянул тарелку. Я налила. Андрей зачерпнул, попробовал,...

– Аня, отмени стоматолога. Мама в среду приезжает на обед, ждёт нас обоих. Я стояла с щёткой в руке, рот в пасте. Три месяца я ждала эту запись. Имплант, который надо было ставить ещё зимой. – Игорь, у меня запись в одиннадцать. Перенести нельзя, она в очереди. – Ну переноси. Что ты как маленькая. Зачем тебе сейчас зубы, через месяц всё равно к морю поедем, там не до врачей. Он сказал это тем самым тихим голосом, которым говорил все двенадцать лет. Голос, после которого всё всегда становилось по его...

– Это всё? – Лариса посмотрела на конверт с моей зарплатой так, будто я принёс ей мусор. – Олег за два дня столько зарабатывает. Я положил конверт на стол. Восемь лет одно и то же. Каждый аванс, каждая зарплата – Олег. Бывший. Тот, с которым она встречалась пять лет до меня и которого, видимо, до сих пор не вынула из головы. – Лариса, перестань. – А что я такого сказала? – она пожала плечами и пошла к плите. – Правду. У нас даже на нормальный ремонт не хватает. У них с Аней евроремонт ещё в позапрошлом году был...

– Марин, ну ты опять пересолила. И мясо жёсткое. Андрюш, скажи ей. Свекровь отодвинула тарелку на середину стола – так, чтобы все видели. Воскресный обед, начало февраля. За окном серый московский день, на кухне пахнет тушёной говядиной, которую я готовила с семи утра. Двадцать два года я слышу эту фразу. Каждое воскресенье. Иногда чаще. Андрей поднял глаза от телефона, посмотрел в тарелку, потом на мать. – Мам, нормально всё. – Что нормально? Я тебе ребёнком такое не давала. У меня всегда мясо таяло во рту...

– Светка, к выходным освободи квартиру. Игорь сказал это, не снимая ботинок. За его спиной стояла девочка в светлом пальто. Тонкая, ростом мне по плечо. – Это Алёна, – добавил он. – Она пока поживёт у меня. Я держала в руках льняную скатерть. Только-только погладила, собиралась убрать в комод. Двадцать пять лет в этой квартире. Двадцать пять лет я гладила здесь скатерти, варила борщи и слушала, как муж говорит «я тебя кормлю». А теперь у меня было три дня на сборы. Алёне двадцать два. На четыре года младше нашей Маши...

Я повернула ключ в замке тихо – как всегда после смены в музее. Дверь поддалась бесшумно, и я переступила порог. Пакет с творогом ещё висел на запястье. Из кабинета доносился голос Серёжи – дверь была приоткрыта, и через щель я видела край его спины. – Она подпишет и даже не поймёт, что всё потеряет. Я замерла в прихожей. – Через полгода подам на развод и заберу половину. Квартиру сначала переоформим на двоих, для налоговой, я ей так и сказал. А потом, по суду, она моя. Восемнадцать миллионов, ты же понимаешь, что это такое? В ответ – женский смешок...