Майя Словцова

– Мам, ну кто сейчас шьёт? – Лера стояла в дверях и смотрела на платье в моих руках так, будто я держала половую тряпку. Синий шёлк я строчила три вечера. Подгибала низ вручную, стежок к стежку, как учили ещё на фабрике. Завтра она первый раз шла знакомиться с матерью своего Артёма, и мне хотелось, чтобы дочь выглядела не хуже других. – У Инны всё из бутика, – сказала она и даже не взяла платье в руки. – Я в этом как из деревни приеду. Тридцать лет я сижу за машинкой. Одевала половину нашего двора, шила на выпускные чужим девочкам, и они плакали от радости у зеркала...

– Мам, ну я же тебе говорю: он у неё как неродной. Питается чем попало, рубашки вечно мятые. Сестра говорила это в трубку на нашем балконе. Думала, что я ещё не вернулся с работы. А я стоял в прихожей, не разувшись, и слушал, как родная кровь лепит из моей жены неряху. Лариса въехала к нам в мае. Развелась, осталась без своего угла, попросилась пожить пару месяцев, пока не встанет на ноги. Шёл уже пятый. С Мариной мы вместе двенадцать лет. Она ни разу не дала повода назвать себя плохой женой. Но сестре хватило двух недель, чтобы решить: в этом доме всё неправильно, и виновата, конечно, Марина...

– Она вышла за тебя не из любви, – усмехнулся свёкор и отставил рюмку. – И скоро ты сам это поймёшь. Андрей сделал вид, что не расслышал. А я расслышала. Стояла в дверях кухни с блюдом холодца в руках и поймала каждое слово. Восемь лет он говорил это. Не мне – про меня. Будто меня и нет за столом, будто я вещь, которую внесли в дом вместе с чужим приданым. Виктор Петрович всю жизнь был начальником. Командовал цехом, командовал женой, теперь командует воскресными обедами. Каждое воскресенье, из года в год, мы едем к нему через весь город...

– Двадцать пять лет, Марина. Четверть века, а в этом доме до сих пор ни одного детского голоса. Свекровь отодвинула тарелку с моим пирогом. Так и не попробовав. Каждое воскресенье она приходила к нам обедать. Кроме тех выходных, когда уезжала к какой-то своей подруге за город – туда Тамара Ивановна ездила часто и возвращалась размягчённой, будто помолодевшей. А у нас садилась на один и тот же стул, у окна, и говорила одно и то же. Я слышала это столько раз, что могла бы произнести за неё. Про пустой дом...

– Серебряная свадьба? Ир, ну ты даёшь. Мы же не молодожёны. Витя сказал это, не отрываясь от телефона. Я стояла с чайником в руках и ждала хоть какого-то продолжения. Продолжения не было. За окном стоял октябрь – тот самый месяц, в котором мы когда-то расписались. Я помнила тот загс, помнила свои двадцать семь лет и его смешную рубашку в клетку. А он помнил только, что ему пора на сервис. – Я подумала, можно собрать всех, – всё-таки сказала я. – Ресторан, детей, друзей. Двадцать пять лет – это не каждый год бывает...