Инмирь | Писатель.

Шеул смотрел прямо на нее. Король улыбался, сощурившись от удовольствия. Он непринужденно взял со столика бокал и отсалютовал Марии. Рядом с ним сидели и говорили люди, но он уже совсем не слушал их, вставая со своего места. И один жестом заставил всех замолчать. Мария, точно завороженная, подалась вперёд, плавно перетекая платьем по полу. Она то переставала дышать совсем, то не могла надышаться резкими частыми вдохами, которые бились о тугой корсаж. На пути княжны расступались люди. А она видела только ореол из тёплого света и бабочкой летела к нему — жечь свои тонкие прозрачные крылышки...

В тот самый день, когда решение короля узнали все, Мария ждала. Она готовилась на бал как в первый раз, и все было идеально до последней ниточки на ее чулках. Княжна увлеченно смотрелась в зеркало и слышала, как за прикрытой дверью королева-мать изливала душу: — Я должна быть рада, но у меня в груди тревога. Шеул будет с ней говорить. Его слово как шёлковая вуаль — окутает с головой или спадет. И был ей ответ: — Княжна все сделает как нужно. Мы будем ждать и верить.  — Будем. Мария думала: чего...

Шеул решил все спустя несколько мгновений. Впервые он увидел княжну, когда та была ещё ребёнком в пышном белом платье и с кудрявыми завитками на шее. Ее белесая кожа, вызолоченная на солнце, и восхищение в глазах, с которым она рассматривала портрет Аарона I, побудили короля в ту же минуту предопределить судьбу и своего сына, и двух народов. — Прелестное дитя, как ты здесь оказалась? — Я спряталась и провела всех нянек! Они всегда мне верят. И всегда прощают.  — А почему ты пришла именно сюда?  — Мне нравится Аарон...

Сейчас. На Холмах Ее руки вдевают в прозрачную сорочку из кружева, а к нижнему шву цепляют сначала один атласный чулок, а затем второй. Ее плечи туго обхватывает синяя ткань, перчаточные рукава — пальцы. По пышной слоистой юбке тянется каймой золотая нить, лучистые узоры плетутся к талии и собираются на животе, там, где бархатный твёрдый каркас. И стоит княжна неподвижная, молчаливая, как будто надевают на нее не красивейшее из платьев, а кухарские обноски, пропахшие мясом, приправами и горелым хлебом...

И хаос поддается эросу Сейчас. На Холмах Стой, девица, ветром дыши, солнцем лейся, телом бы — да в небо, вольно и широко. В небо бы. Да не тебе. В шутку злую, наказание — по сердцу выткано, телу не дадено, что телку, на которого орлиный пал глаз. Вцепятся птичьи крепкие когти в курчавую шерсть, как страсти впиваются в душу, унесут в небо и бросят на скалы, как несбывшееся и болючее разбивает счастье. *** Шестеро их в королевском роду: три брата и три сестры. Старший сын — красноголовый и набожный, застегнутый под горло до душноты...