Следы в Тумане

Лёха не двигался, стоял, курил и смотрел. «Нива» стояла поперёк дороги, белая, ржавая, непреодолимая для ПАЗика, который не мог объехать ни по полю, ни по канаве. В 13:55 раздался звук другого мотора, тяжёлого, дизельного, с характерным дребезжанием. Подъехал синий пыльный ПАЗик с табличкой «Лысые Горы» и встал за «Нивой», сигнали длинным злым гудком. Водитель, мужик лет пятидесяти с усами и в кепке, высунулся из двери и крикнул: — Эй, убери корыто с дороги! Лёха обернулся спокойно. — Не заводится, братан, аккумулятор сел...

Катерина Волкова проснулась в 4:40 без будильника, по привычке, по внутренним часам, которые за пять лет не сбились ни разу. Прошло пять лет с того дня, когда позвонили из ГИБДД и сказали: «Волкова Екатерина Дмитриевна, ваш муж Олег Андреевич. Авария. Фура на встречной. Мгновенно». С того дня будильник стал не нужен, потому что тело просыпалось само, рано и жестко, как будто знало: некому больше вставать первым, некому ставить чайник, некому заводить машину. Теперь всё сама. Май 2025 года. Саратовская область...

Анна смотрела на него. — Вы понимаете, о чём я говорю? — Понимаю. — Хорошо. — Он чуть подался вперёд. — Проверка может закончиться по-разному. Если выявленные нарушения не влекут за собой дополнительных обстоятельств, вероятно, всё ограничится предписанием. Нарушения устранимы, ничего критичного. — Пауза. — Но если параллельно возникнет какой-то шум, публичный, юридический, любой другой, проверка углубится. Тогда будут смотреть пристально, и там найдут то, что всегда найдут, если хотят найти. Анна положила ручку на стол, медленно, параллельно краю...

Началось всё двадцать лет назад, когда Анна вышла выбросить мусор. Она всегда выходила с мусором последней. Не потому, что боялась темноты или холода, просто в бараке существовало негласное правило: кто дежурит, тот и выносит за всех. Анна дежурила по средам, и сегодня была именно среда. Мусорный бак стоял в десяти метрах от крыльца — ржавый, с погнутой крышкой, которую каждую зиму перекашивало от мороза. Анна тащила мешок двумя руками; он был тяжёлым. Кто-то снова выбросил битое стекло без газеты...

Посредник позвонил третьего марта. Тот же голос, та же интонация заученного текста. — Виктор Анатольевич хотел бы поговорить лично. Завтра в три часа. Адрес был в промышленной зоне за Уралмашем, складское помещение, используемое под офис. — Хорошо, — сказала Нина. Она положила трубку и несколько секунд смотрела в окно. Снег в марте уже не тот, что в ноябре. Серый, плотный, с проталинами у бордюров. Город устал от зимы. Диктофон лежал в ящике стола. Рябов принёс его неделю назад. Маленький, японский, кассета на сорок пять минут с каждой стороны...

Ноябрь 1994 года. Екатеринбург. Она подписала бумаги о потере аптеки в девять утра, пока за витриной ещё шёл снег. Двое вошли без звонка — просто толкнули дверь и встали у прилавка так, как встают люди, привыкшие, что им уступают место. Один положил на стекло папку. Новая, коричневая, с металлическими уголками. Нина посмотрела на неё секунду, затем подняла глаза на того, кто был постарше. — Соколова Нина Александровна, — сказал он. Не спросил, а констатировал. — Да. — Ознакомьтесь. Она взяла папку, открыла...

Шариф-хан собрал своих людей на совет. Я, как обычно, готовила еду для мужчин. Приносила чай, лепешки. Они думали, что я не понимаю их разговоров. Но я понимала каждое слово. Два с половиной года в плену научили меня дари лучше, чем годы учебы. Слушала и запоминала. Они планировали большой рейд на советскую базу. База находилась в двадцати километрах отсюда, прямо на север. Атаковать собирались через неделю. Большими силами, несколько отрядов объединятся. Шариф был уверен в победе. Когда мужчины разошлись, я убрала посуду и вернулась к себе...

Февраль 1982 года. Кабул. Я стояла у окна советского общежития и смотрела на горы. Сегодня я покидала относительно безопасную столицу и уезжала в Газни, провинциальный город, где открывался новый госпиталь для афганских детей. Мне было двадцать четыре года. Я приехала сюда полгода назад, полная энтузиазма и веры в светлое будущее. Свердловск остался позади: медицинское училище, красный диплом, комсомольская путевка в Афганистан. Мама плакала, когда я уезжала, но я убеждала ее, что это всего на год...

Лена рванулась вперед первой, взметнув брызги. Выскочила на сухой бетон и упала на колени рядом с лежащим. Анна выбралась следом. Это была Кира Валеева. Лицо серовато-белое, губы синюшные. Глаза полуоткрыты, взгляд расфокусирован. Волосы слиплись от пота и грязи. На ней была дорогая технологичная куртка, сейчас разорванная на плече и перепачканная машинным маслом. Лена без лишних движений разорвала край фольги, добралась до шеи и прижала пальцы к сонной артерии. — Пульс нитевидный, брадикардия, температура ядра критическая...

Брезент палатки оперативного штаба рвало порывами ветра. Дождь шел вторые сутки и превратил грунтовку у временной базы в липкое месиво. Внутри пахло мокрой шерстью, пластиком раций и сыростью, с которой не справлялась даже тепловая пушка. Анна Бельская стояла над развернутой на фанерном столе картой. Пальцы у нее покраснели от холода. Она методично обводила карандашом зону расчетного падения. Вертолет «Еврокоптер», гражданский рейс, но с литерным статусом. На борту — Аникеев, пилот и две лишние, не вписывающиеся в обычную логику такого полета фигуры: блогер Валеева и оператор Малинин...

Снял с себя тактическую куртку, оставшись в одном термобелье, и осторожно накинул ей на плечи. Сцепилась за плотную ткань обеими руками, словно спасательный круг. Ее начало трясти крупной дрожью. Организм наконец понял, что помощь пришла, и отпустил все тормоза. – Идти сможешь? Попыталась встать. Ноги не держали. Бессильно осела обратно на бетон и заплакала. Беззвучно, глотая слезы, размазывая грязь по разбитому лицу. – Не могу, – прошептала. – Ничего не чувствую. Мои ноги. Осмотрел – сильное переохлаждение, но до обморожения еще не дошло...

Первое, что я чувствую каждое утро, это холод. Не тот городской сырой сквозняк, который забирается под куртку на автобусной остановке, а настоящий звенящий горный мороз. Он обжигает легкие, проясняет разум и выжигает из головы тени прошлого. Меня зовут Юрий, мне тридцать четыре года. Из них последние пять я провел там, где земля пропитана кровью, а небо всегда затянуто дымом. Бывший офицер спецназа. В моем армейском вещмешке, на самом дне, под стопкой запасного белья, лежит краповый берет. Я заслужил его потом, переломанными ребрами и правом называться элитой...