Скандал в гримёрке

Стас пришёл к матери в половине третьего ночи. Тамара Егоровна проснулась не от звонка, а от того, как он бил кулаком в дверь. Не стучал, не нажимал кнопку, а именно бил, будто дверь была виновата, что не открывается быстрее. Она накинула халат, зажгла свет в прихожей и сразу поняла: случилось не что-то обычное. Сын стоял на площадке без куртки, хотя был ноябрь. На виске у него темнела ссадина, рубашка пахла бензином, холодным воздухом и алкоголем. – Мам, открой нормально, – сказал он, протискиваясь мимо неё...

– Пекарню? – Денис даже ложку отложил. – Аня, ты серьёзно? Ты хочешь бросить нормальную работу, чтобы булки лепить? Аня стояла у плиты и доставала из духовки хлеб. Корочка потрескивала, кухня пахла ржаной мукой и тмином. Она весь вечер ждала, чтобы сказать ему спокойно: нашла курсы, приглядела маленькое помещение возле остановки, рассчитала аренду. Денис выслушал только до слова “пекарня”. – Сейчас хлеб в каждом магазине, – сказал он. – Кому нужны твои батоны? Соседкам на лавочке? – Не батоны. Ремесленный хлеб, слойки, пироги на заказ...

Когда Рита сказала, что свадьба может сорваться из-за предоплаты за зал, Зинаида Павловна не стала охать и спрашивать, почему молодые не посчитали заранее. Она только сняла с антресолей жестяную коробку из-под чая. Коробка была старая, с нарисованными лимонами. В ней лежали деньги, перевязанные аптечной резинкой, и маленький листок, где Зинаида Павловна аккуратно записывала, сколько прибавила после каждой пенсии. – Бабуль, нет, – Рита сразу замотала головой. – Это же твои. – А свадьба чья? – спросила бабушка...

– Ба, зачем тебе эти железки, если ты всё равно их из коробки раз в год достаёшь? Акулина подняла глаза от теста. Она лепила вареники, медленно, аккуратно, будто каждый край защипывала не пальцами, а памятью. На столе стояла старая жестяная коробка из-под печенья. В ней на выцветшей синей тряпочке лежали три медали, потемневшие от времени, с лентами, которые бабушка никогда никому не разрешала гладить утюгом. Матвей стоял у шкафа и вертел в руке одну медаль. Парню было двадцать, но в лице ещё держалась мальчишеская уверенность: если захотеть, мир сам подвинется...