Сказки на Ночь-Баба Яга в Полете

Вечер в доме Пафнутия обычно подчинялся ритмам самого домового: сначала скрип «вечернего уюта», потом скрип «наступающей тишины», потом мягкие, убаюкивающие звуковые картины. Но однажды в эту симфонию вторгся новый, чуждый элемент. Не скрип. Мерцание. Анна Петровна, чтобы заглушить слишком звонкую тишину (такая бывает в старых домах, когда все мысли становятся слишком громкими), включала старый ламповый телевизор «Рекорд». Не для того, чтобы смотреть. Для фона. Тихий гул, шелест помех, мелькание серых и белых точек на экране, изредка проступающее размытое изображение...

Знаешь, есть вещи, которые не передаются по наследству. Дома, машины, деньги — это всё прах, это всё можно заработать, купить, построить заново. Но есть вещи, которые переходят в кровь, как группа крови, как дыхание, как тот самый свет, с которым ты просыпаешься утром и понимаешь: я — оттуда. Я из того корня. И этот корень — мой Дед. Константин Павлович Честнейшин. Не «Честнейший», хотя по жизни он был именно таким — честнейшим человеком на земле. Но в паспорте, в документах, в наградных листах написано...

Тот июньский рассвет не был обычным. Он был цвета перегоревшей стали и горячего пепла. Он пришёл не с востока, а с запада, и принёс не свет, а рёв. Рёв, который разрезал тишину пограничных рек, сон колхозных полей, утренний покой миллиона окон. Вставай, страна огромная. Эти слова не родились сразу. Они родились из гулкой тишины в кабинете, где композитор Александр Александров сидел над роялем с разорванным сердцем. Сначала были не слова, а звук. Тяжёлый, как шаг железной колонны, бас. Потом – тревожный, рвущийся вверх мотив...

То весеннее утро было особенным. Воздух, ворвавшийся в приоткрытую форточку, пах не просто свежестью. Он пах тайной. Тайной растаявшего снега, обнажившего чёрную, дышащую землю. Тайной набухших почек на старой яблоне за забором. Тайной далёкого, едва слышного зова грачей, возвращающихся в свои разорённые осенними ветрами гнёзда. Бублик лежал на своём коврике в прихожей, как обычно. Но его обычная, тяжёлая, как свинцовое одеяло, грусть сегодня была иной. Она была не статичной. Она была направленной...

Жила-была женщина по имени Агриппина. Было ей пятьдесят два, и последние три года она жила с закрытыми окнами. Нет, она не была сумасшедшей и не боялась сквозняков. Просто так получилось. Сначала зима - долгая, холодная, с морозами под тридцать, и окна пришлось заклеить, замотать, законопатить, чтобы тепло не уходило. Потом весна, но весна была сырая, противная, с мокрым снегом и ветром, который задувал в щели, и она думала: «Ну, открою, когда потеплеет». Потом лето, но лето выдалось душное, пыльное,...