Ольга Протасова

Когда я впервые привела Сашу на встречу с подругами, Лена фыркнула в бокал с соком. Ей было пятьдесят два, как и мне. Саше — тридцать семь. Он сидел рядом, аккуратно складывал салфетку треугольником и улыбался моим подругам — тем самым, которые знали меня с института, видели мой развод, мои слёзы над пелёнками, мои попытки начать новую жизнь в сорок лет. — Так ты серьёзно? — спросила Лена, вытирая губы. — Не… ну, не для развлечения? — Мы поженились три месяца назад, — ответила я, чувствуя, как уши горят...

Когда Дмитрий сказал эту фразу, я варила суп. Лук шипел на сковороде, за окном капал дождь. Он стоял в дверях кухни, руки в карманах, взгляд устремлён в пол. — Нина беременна, — сказал он тихо. — От меня. Я не выключила газ. Дождалась, пока лук станет золотистым. Переложила в кастрюлю с бульоном. Только потом повернулась. — Поздравляю вас. Он поднял глаза. В них было удивление — не раскаяние, не страх. Удивление. — Ты… ничего не скажешь? — Что сказать? Это ваше решение. Ваша жизнь. — Но мы же… десять лет вместе...

Когда я обнаружила пропажу серёжек, за окном капал дождь. Маленькие золотые серьги с жемчужинами — подарок бабушки на совершеннолетие. Я перерыла шкатулку три раза. Потом комод. Потом всю спальню. Серёжек не было...

Когда дверь закрылась за мной, я стояла на лестничной площадке с сумкой в руках и не чувствовала холода. Был сентябрь, воздух уже остывал по вечерам, но мои ладони горели. Не от обиды. От нелепости. Шестьдесят три года, тридцать пять из которых отработала на заводе, квартиру подарила единственной дочери — и вот я стою у чужой двери с двумя свёртками вещей. — Мама, ты же понимаешь… — сказала Аня, держа ручку двери. — У нас ребёнок. Нужно пространство. — Я занимала одну комнату. Твою старую. — Но ты… постоянно на виду...

Когда Саша пришёл домой в десять вечера с запахом вина и расстёгнутой верхней пуговицей, я не удивилась. Корпоратив у него был запланирован. Удивила первая фраза, которую он произнёс, сняв куртку: — Я должен тебе кое-что сказать. Я флиртую с коллегой. Я стояла у плиты, помешивала суп. Ложка замерла в руке. Не от шока. От странного ощущения: будто кто-то тихо выдвинул ящик в моей душе и положил туда камень. — Как это — флиртую? — спросила я, не оборачиваясь. — Ну… переписываемся. Шутим. Она смеётся моим шуткам...

Когда мы с мужем вернулись из двухнедельного отпуска в Крыму, ключ повернулся в замке с лёгким скрежетом. Не тот звук, к которому я привыкла за пять лет жизни в этой квартире. Дверь открылась — и на пороге стояла золовка Оля. В моём халате. С кружкой чая в руке. — Ой, вы уже? — сказала она, не отступая назад. — Я думала, завтра приедете. Муж, Стас, стоял за моей спиной с чемоданом в руках. Он замер. Я почувствовала, как напряглась его рука на моей талии. — Оля, что ты здесь делаешь? — спросила я тихо...

Когда Алексей налил себе третью рюмку коньяка, я уже хотела лечь спать. За окном стемнело, сын спал в соседней комнате, а муж сидел за кухонным столом и смотрел в одну точку. Он так делал редко — обычно после трудного дня на работе. Но сегодня в его глазах было что-то другое. Не усталость. Пустота. — Лёша, может, хватит? — спросила я, ставя чайник на плиту. — Ещё одну. И расскажу тебе кое-что. Я кивнула. Села напротив. Чайник закипел, но я не стала заваривать чай. Просто смотрела на него — на морщины у глаз, на седину у виска, на руки, которые столько раз держали мою ладонь...

Когда я нашла дневник, за окном лил дождь. Моей матери нет уже три дня. Я приехала в её квартиру разбирать вещи — ту самую трёхкомнатную на окраине, где выросла. Пахло лавандой и старостью. В шкафу, за коробкой с новогодними игрушками, лежала тетрадь в кожаном переплёте. На обложке — вытесненные буквы: «Мои мысли. 1985». Я не хотела читать. Но руки сами открыли первую страницу. «Сегодня родила дочь. Катю. Три килограмма двести. Кричит громко. Муж рад. А я думаю: зачем? Жизнь и так тяжёлая. А теперь ещё рот, который надо кормить»...

Когда свекровь впервые сказала: «Сделай ДНК-тест внуку», я рассмеялась. Не злобно — от нелепости. Мы сидели за кухонным столом, пили чай после обеда. Ей — шестьдесят два, мне — тридцать четыре. На руках у меня спал двухмесячный Матвей — розовый, пахнущий молоком и детским кремом. — Мама, вы что, сериалов насмотрелись? — спросила я, поправляя пелёнку у сына. — Я видела, как ты смотрела на того парня в поликлинике, — сказала она спокойно. — Того, с татуировкой на шее. — Это мой бывший одноклассник...

Запись разговора с доктором Анастасией Петровной Волковой, геронтологом с тридцатилетним стажем, в её кабинете на Садовой-Кудринской. За окном — октябрьский дождь. На столе — чашка остывшего чая и папка с историей болезни пациентки по имени Елена...

Когда мне исполнилось сорок пять, я купила билет на поезд до Казани. Не ради романтики. Ради тишины. Развод с мужем-ровесником оставил во мне пустоту размером с двухкомнатную квартиру. Сын уехал учиться, работа стала рутиной, а зеркало каждое утро напоминало: время идёт. Я села в купе, открыла книгу — и увидела его. Двадцатилетнего парня с рюкзаком за плечами и глазами, которые смотрели на мир так, будто он только что его открыли для себя. — Место свободно? — спросил он, кивая на сиденье напротив...

Когда я открыла дверь в гостиную в семь утра, сердце остановилось на полсекунды. Стены, которые вчера были цвета морской волны — мой любимый оттенок, за который я торговалась с мужем полгода, — теперь горели неоново-розовым. Не пастельным. Не «нежным». Агрессивным, кислотным розовым, от которого рябило в глазах даже при тусклом утреннем свете. На полу — пустые банки краски, кисти, пятна на паркете. А на диване, укрытая моим пледом, спала свекровь. Лицо спокойное. Рука лежала на груди — как у монахини в молитве...