Михаил Вяземский | Рассказы для души

Утром я рассказала матери. Не всё, конечно — не про то, что подглядывала. Сказала только, что у Глаши кто-то живёт, и что мне страшно. Мать поглядела на меня внимательно и сказала: — К Аксинье пойдём. Мы пошли в тот же день. До Кокшина три версты, мы дошли за час. Аксинья была дома. Мать ей всё рассказала с моих слов. Аксинья слушала и темнела лицом. Когда мать закончила, Аксинья долго молчала. Потом спросила меня: — Когда ты в окно смотрела — он на тебя оборачивался? Я сказала: нет, он сидел лицом ко мне через Глашу, я была у него за плечом...

Через три дня он вернулся. Глаша топила печь, и услышала — стучат. Не в окно, как обычно стучали соседи. В дверь. Тихо так, будто стесняясь. Она открыла. На крыльце стоял Тихон. Та же шинель. Та же шапка. Тот же мешок за плечом, который она ему собирала в августе сорок первого, своими руками — с сухарями, с салом, с шерстяными носками. Лицо его было такое же, как она помнила. Только бледное. И худой. И небритый. Глаша смотрела на него и не могла пошевелиться. Внутри у неё стало горячо, как будто кипяток разлили...

Эту историю мне рассказала одна старая женщина в Псковской области, куда я ездил летом девяносто восьмого года писать дипломную работу по местным заговорам. Записывал я тогда всё подряд — не только заговоры, но и побасенки, сказки да охотничьи небылицы. А эта история записана не была. Она не позволила. «Не пиши, — сказала, — мёртвые такого не любят. И живые — тоже». Звали её Прасковья Тимофеевна, было ей под восемьдесят, и жила она в избе на краю Залужья — деревни в три двора, на отшибе от Опочецкого тракта...