Михаил Вяземский | Философия жизни

Декабрьская ночь выдалась на редкость студёной. Даша Колесникова возвращалась из Твери домой, в небольшой городок под Москвой. Старенькая «Тойота» натужно гудела, фары выхватывали из темноты бесконечную ленту заледеневшего асфальта. Двадцать два года — возраст, когда кажется, что впереди целая вечность. Даша только что сдала зимнюю сессию на четвёртом курсе медицинского и позволила себе на выходные съездить к институтской подруге. Они засиделись допоздна, и теперь девушка жалела, что не осталась ночевать...

Кирилл выключил газ под кастрюлей и прислушался. За стеной, в маленькой комнате, было тихо. Бабушка снова спала, хотя было только три часа дня. Он налил бульон в глубокую тарелку, положил на поднос салфетку, ложку, кусочек белого хлеба. Постоял секунду, глядя на всё это. Потом тихо выругался и поставил поднос на стол. Телефон зажужжал в кармане. «Ну что, придёшь сегодня? Ребята уже собираются», — написал Стас. Кирилл не ответил. Вместо этого открыл переписку с Дашей, посмотрел на её последнее сообщение: «Хорошо, в семь у метро»...

Дарья жила на окраине Вересова, в старом доме с резными наличниками. Дом достался ей от бабки Пелагеи, которая слыла в округе травницей и шептуньей. Сама Дарья никаких особых способностей за собой не замечала, да и не интересовалась — работала она фельдшером в местной поликлинике. По вечерам Дарья читала книги, а в выходные спускалась к речке Вересинке и бродила босиком по мелководью, слушая, как журчит вода. Ей было тридцать два года, но выглядела она моложе — тонкая, светловолосая, с ясными серыми глазами, словно пятнадцатилетняя девочка...

Бабушка рассказывала ей когда-то про это место. Про старую могилу у самой ограды, где похоронен колдун, живший здесь сто лет назад. Про то, как приходили к нему люди с просьбами — приворожить, отвадить, наказать. Про то, как даже после смерти его могила не зарастала травой. — Не ходи туда, Верочка, — говорила бабушка. — Нечего там делать. Кто к тёмному обращается — сам во тьму уходит. Но сейчас Вера не помнила этих слов. В голове стучало одно: сделать так, чтобы они расстались. Любой ценой. Она дошла до кладбища, нашла ту самую могилу — заросшую, почти незаметную...

Ночь перед чужой свадьбой — самая длинная ночь в жизни. Вера знала это теперь наверняка. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на дом через дорогу. Там, за тюлевыми занавесками, горел свет. Там смеялись. Там готовились к завтрашнему торжеству. Там был Митя. Её Митя. Который никогда не был её. — Дочка, ты чего не спишь? — мать заглянула в комнату, запахивая халат. — Третий час уже. — Не могу, мам. — Из-за Митьки, что ли? Вера промолчала. Мать вздохнула, присела на край кровати...

Умерла Прасковья Игнатьевна зимой, в самые крещенские морозы. Нашёл её почтальон Тимофеич — пришёл пенсию принести, постучал, а дверь не заперта. Зашёл и увидел: лежит Прасковья на своей железной кровати, руки на груди сложены, глаза закрыты. Оказалось, болела Прасковья онкологией. Поэтому и ездила в город. Видно, знала, что смерть придёт, и приготовилась к ней, как к последнему гостю. На похороны собралось всё село. Не от большой любви, конечно, — из любопытства больше. Каждому хотелось увидеть, как жила эта загадочная нелюдимка...

Прасковью Игнатьевну в селе Дубки побаивались. Не то чтобы она кому-то зло причиняла — нет, просто была она из тех людей, от которых веет холодом, как от колодезной воды в июльский полдень. Взглянет своими тёмными глазами — и словно насквозь просветит, всё нутро твоё увидит. Неуютно становилось людям рядом с нею, вот и обходили стороной. Росту она была немалого, в плечах широка, руки имела крепкие, мужицкие. Ходила всегда в одном и том же: зимой — в тулупе овчинном, который ей от отца достался, летом — в холщовой рубахе да юбке до пят...

— Бабушка ногу подвернула. Гипс, три недели постельного режима, - сказала мама в субботу. - Езжайте, поможете с огородом! Так Димка и Лёха, шестнадцати и четырнадцати лет, оказались в Сосновке. Полоть грядки, кормить кур, таскать воду. Романтика. К вечеру пятого дня они взвыли от скуки. Интернет ловил только у колодца, и то если встать на одной ноге и поднять телефон над головой. — Слышь, — сказал Лёха, — а пошли ночью на кладбище. — Зачем? — Ну, интересно же. Проверим, есть там призраки или нет...

После случая с отцом Василием черти приуныли. Поп их пожалел. Поп! Как бездомных котят! Погладил по головке, помог отчёт закрыть и ушёл есть блины. А они остались в лесу — униженные, оскорблённые и голодные. — Позор, — мрачно сказал Степан. — Триста лет в профессии, а нас поп пожалел. — Надо реабилитироваться, — поддакнул Кузьма. — Напугать кого-нибудь по-настоящему. Для самоуважения. — Кого? Опять попа? — Федька листал методичку. — Тут написано: «Избегать контакта с лицами духовного звания». — Так не попа! — Степан оживился...