Михаил Вяземский | Рассказы для души

Альбина Георгиевна, получив звонок, сразу поняла по голосу, по осторожным, почтительным интонациям — покупатели не из бедных. И что-то у них горит, торопятся. И она решила набить цену. — Платье единственное в своём роде, — говорила она вкрадчиво. — Ручная работа, Париж, жемчуг настоящий. Желающих много… Инна торопливо объяснила: очень нужно, для дочери. И спросила — нельзя ли прислать фотографию, чтобы дочь увидела, понравится ли. — У меня и портрет есть, свадебный, — обрадовалась Альбина Георгиевна...

Случай подвернулся скоро. В погожий день Полина с Глебом увезли близнецов на прогулку — надолго. И Альбина Георгиевна осталась в квартире одна. Сначала она просто ходила из комнаты в комнату, трогала вещи, прикидывала. Сервиз — громоздкий, не унесёшь. Часы — заметят. Драгоценности — тем более. А вот если что мелкое, ценное, такое, чего хватятся не сразу… В спальне она открыла большой платяной шкаф и стала рыться в нём, отодвигая чужие платья, от которых пахло Полиной — каким-то светлым, ненавистным запахом...

Альбина Георгиевна не любила невестку с того самого дня, как сын впервые произнёс её имя — Полина. Имя было мягкое, текучее, как вода сквозь пальцы, и Альбине Георгиевне сразу показалось, что вместе с этим именем из её дома утекает всё, что она строила годами. А строила она, как сама считала, целую жизнь. Мужа схоронила рано, сына Глеба подняла одна, и пока он рос, шептала ему в макушку, что она у него одна, единственная, родная кровь, и кроме неё на всём белом свете у него никого нет и не будет...

Однажды Светлана увидела, как свекровь стоит у холодильника и тихонько с ним разговаривает. — Вы чего? — растерялась она. — Да вот, — улыбнулась старушка, поглаживая гудящий бок. — Поблагодарила. Сколько лет служит, продукты бережёт, а никто ему доброго слова не скажет. Всё ведь чувствует — и машинка стиральная, и плита. Раньше-то мы в реке полоскали, на руках всё. А у вас вон сколько помощников, и все безответные. Жалко их, если не приголубить. Светлана хотела фыркнуть, как раньше. Но почему-то не стала...

Светлана привыкла жить по минутам. Утром — смена в пекарне у дома, где она с пяти часов месила, развешивала, торговала горячим, пока пальцы не переставали слушаться. После обеда — через весь город, на склад, где до позднего вечера считала коробки и сверяла накладные. Между этими двумя работами умещалось всё остальное: школа, магазин, гора белья, которую она так и не успевала разобрать до конца. На сон оставались крохи, на себя — ничего. Ипотеку она тянула одна. Двое детей, двенадцатилетний Артём...

Ночью Степан Лукич проснулся от того, что Тишка вдруг вскочил. Шерсть на котёнке встала дыбом. Уши прижались. Тишка смотрел в окно — туда, в темноту, в сторону погоста. Смотрел и не двигался. И не мяукал. Молчал. Степан Лукич приподнялся. Глянул туда же. ОНА стояла у самого крыльца. Высокая, чёрная, без лица. Так близко, что заиндевели стёкла — узором, какого зимой не бывает: будто вместо снежинок — кости и черепа, и провалы пустых глазниц. Степан Лукич сел на лежанке. Положил руку на котёнка. Сердце у него ухнуло куда-то вниз — впервые за все эти месяцы он почувствовал страх...

Прохор Игнатьич с Зинаидой Павловной в тот день ездили в район — за лекарствами для Павловны, давление у неё прыгало. На обратной дороге, на автостанции, пока ждали свой автобус, услышали слабое «мяу». — Чего это? — насторожилась Павловна. — Ветер, верно, — отмахнулся Игнатьич. — Какой ветер, дурень. Это кошка. Они нашли его за лавкой, за мусорной урной. Маленький, мокрый, грязный, дрожит весь, шерсти не разобрать — то ли серая, то ли пегая, всё в мазуте каком-то. Один глаз у него почти не открывался — то ли простужен, то ли побит...

Алексей был у них поздним сыном. Параша забеременела в тридцать восемь, родила в тридцать девять, и врач предупреждал её, что больше не сможет. Так и вышло. Один сын — единственный — выходили его, выкормили, поставили на ноги. В семнадцать лет Алексей уехал в город — в техникум. Потом в институт. Потом женился, и невестка попалась — городская, аккуратная, ласковая поначалу. Звала Лукича «папа», Парашу — «мамочка». Внук родился — Витенька, светленький, в Парашину породу. А потом что-то надломилось...

Деревня умирала. Тихо, без вскрика, без жалоб — так умирает старуха, давно одинокая, давно никому не нужная. Когда-то здесь стояло больше ста дворов. Теперь — семь. Из этих семи свет в окнах зажигался только в пяти. Остальные два сруба стояли с заколоченными ставнями, и крапива во дворах поднималась выше человеческого роста. Степан Лукич жил на самом краю. Его дом был последним — дальше шёл огород, заросший лебедой и осотом, за огородом разбегалось во все стороны поле, а за полем чернел погост. Старый погост, ещё с прошлого века...

Сама баба Прасковья — отдельный разговор, и я скажу о ней коротко, потому что иначе уйдём в сторону. Родилась она в том же Воронцове. Отец — кузнец, мать — простая баба. Бабка по матери была известная травница, к ней ездили со всего уезда. Бабка передала Прасковье «слово», перед смертью, ночью, без свечи. Что именно передала — никому Прасковья не рассказывала ни разу за всю жизнь. Жила одна. Держала козу, кур и эту чёрную кошку. Брала за работу немного. Деньгами не брала вовсе — только продуктами и тканью...

Реальная история. Имена я изменил. ✦ ✦ ✦ Село называлось Жигайлово и стояло на излуке тихой реки, в трёх часах от районного центра. Двор Клавдии Егоровны и Степана был на отшибе — у того края, где дорога уходит в ольшаник и пропадает за поворотом. Дом — пятистенок, обшитый тёсом. За домом — пасека: двадцать четыре улья, выставленных рядами, как солдаты на параде. Степан держал ещё двух коров, поросёнка и трактор «Беларусь», на котором подрабатывал в посевную и в покос. В сарае, под брезентом, стояла «Победа» — старая, но ходкая...