Михаил Вяземский | Философия жизни

Когда Серёжа открыл переноску дома, Харитон вышел и остановился посреди прихожей. Осмотрелся, как будто видел квартиру впервые. Полина выглянула из комнаты — привычно настороженная, готовая в любой момент юркнуть обратно. Харитон посмотрел на неё. Подошёл. Ткнулся носом ей в ладонь. — Мама, — прошептала Полина. — Он не кусается. Я вышла из кухни. Увидела кота, который стоит перед дочкой и позволяет себя гладить. Посмотрела на Серёжу. — Что ты с ним сделал? — Поговорил. Как Яна сказала — по-честному...

Другого специалиста мы искали долго. Один прописал коту антидепрессанты — засунуть таблетку в Харитона оказалось задачей, сравнимой по сложности с обезвреживанием фугасной бомбы. Второй расставил по квартире феромоновые диффузоры — Полина от них чихала, а Харитон их игнорировал. Третий предложил «комплексную поведенческую программу» за стоимость нашего месячного бюджета на еду. А потом соседка по лестничной клетке, Тамара, у которой жили два кота и шиншилла, спросила между делом: — А вы к Яне не пробовали? — К какой Яне? — Ветеринар на Сущёвской...

Свекровь умерла внезапно. Никто не ожидал — ни врачи, ни родные, ни тем более она сама. Галина Фёдоровна вышла утром за хлебом, как делала каждый день ровно в восемь, и не вернулась. Присела на лавочке у подъезда продуктового, закрыла глаза — и всё. «Обширный инфаркт», — сказали потом в скорой. «Мгновенная смерть, она даже не успела ничего почувствовать». Не знаю, насколько это должно было утешить, но меня не утешило. Мой муж Сергей двое суток после этого не мог говорить. Не плакал, не кричал — просто молчал, механически кивая, когда к нему обращались...

Сентябрь принёс холодные ночи. Кузьма чувствовал, что этой зимы он не переживёт. Не из жалости к себе — просто констатация, такая же ясная, как расписание кормлений, которое когда-то составила Зинаида Павловна. Тело отчитывалось перед ним каждое утро, и отчёты становились всё хуже. В тот день он грелся на последнем солнце. Устроился на бетонной плите у трансформаторной будки — она держала тепло дольше, чем земля, — и закрыл глаза. Не спал — скорее, отключился, как переключатель: щёлк, и нет ничего...

Дождь шёл третий день. Не ливень, не гроза — мелкая, занудная морось, от которой не спрячешься и не обсохнешь. Кузьма лежал под перевёрнутым пластиковым ящиком возле мусорных баков и слушал, как капли стучат по рёбрам его укрытия. Когда-то он знал, что такое крыша. Настоящая, под которой тепло и сухо, где пахнет сдобой и тикают часы на стене. Но это было так давно, что иногда казалось — приснилось. ✦ ✦ ✦ Ему было четырнадцать лет. По кошачьим меркам — глубокая, бескомпромиссная старость. Левый глаз видел мутно, будто кто-то навсегда задёрнул на нём тюлевую занавеску...

Эту историю мне рассказал случайный попутчик из электрички. Говорил спокойно, без украшений. А такие рассказы обычно самые страшные. ✦ ✦ ✦ В их деревне жила ведьма. Звали её Пелагея. Изба у неё стояла на краю — последняя перед болотом. Люди к ней ходили. Кто за травами, кто за словом, кто за помощью. Но в дом старались не заходить. Потому что у Пелагеи кто-то жил за печкой. Иногда там слышалось тихое постукивание. Иногда – царапанье или шуршание. Иногда — хихиканье. Пелагея говорила просто:: — Мой сидит...

Егор не любил ездить в деревню. Дорога занимала почти три часа, связь там ловила плохо, а из развлечений — телевизор с тремя каналами и разговоры соседок у колодца. Но мать попросила. — Съезди к бабушке на выходные. Помоги ей с картошкой. Она одна там, Егор. Ты же знаешь. Он знал. Бабушка Нина после смерти деда жила одна в старом доме на краю деревни. Огород огромный, сарай покосился, яблони заросли. Егор вздохнул, взял рюкзак и поехал. Был конец сентября. Тёплый, тихий вечер. Дорога через лес тянулась пустая, только иногда встречные машины вспыхивали фарами...

В деревне её звали просто — Тётка Марфа. Не бабка, не старуха, а именно тётка. Хотя лет ей было под восемьдесят. Дом её стоял на краю — там, где дорога уходит к заброшенному кладбищу. Дом как дом: тёмный бревенчатый, с покосившимся крыльцом, окна занавешены кружевом. Днём — ничего особенного. Но ночью свет в её окне не гас никогда. — Травы сушит, — говорили одни. — Шепчет по покойникам, — отвечали другие. К Марфе ходили. Все ходили. Даже те, кто громче всех крестился при её имени. Она лечила. От порчи, от запоя, от бессонницы...

— Мам, а самое смешное когда было? — спросил Митенька, подпирая щёку кулаком. — Самое смешное, — Варвара налила себе ещё чаю и откинулась на спинку стула, — было с тёткой Пелагеей. Тётка приехала навестить племянницу в аккурат перед Покровом. Варвара к тому времени уже ждала ребёнка, но говорить свекрови боялась. Не за себя — за дитя. Капитолина Матвеевна была способна на что угодно. Уединились в сенях, пошептались. Тётка Пелагея, женщина грубоватая, но с юмором, выслушала и сказала: — Значит так, детка...