Михаил Вяземский | Рассказы для души

Прошёл год. Дело пошло по накатанной. Серафим работал три вечера в неделю, по средам, четвергам и пятницам. По понедельникам и вторникам отдыхал. По выходным иногда проводил с Парамоном неформальные встречи: они ходили в местный пивбар «Фрегат», где Парамон, к удивлению Серафима, уважал «Жигулёвское» в розлив. — Я простое существо, — объяснял Парамон. — Меня не балуй. В пивбаре никто их странностей не замечал — Парамон умел при необходимости становиться неотличимым от рядового жителя Больших Лещей...

Договор подписали тут же, на кухне. Серафим расписался. Кровь — а это была, разумеется, кровь, его собственная, — на бумаге сразу стала бурой и впиталась без следа. — Поздравляю, — сказал Аким. — С этой минуты вы внештатный сотрудник Канцелярии. Завтра в одиннадцать ноль-ноль — ознакомление с регламентом. Парамон будет вашим куратором. — А первый клиент когда? — В четверг. Они ушли. Капа из-под ванны выходить отказалась. Серафим пошёл спать и спал в эту ночь, вопреки ожиданиям, очень крепко. ✦ ✦ ✦ Первый клиент пришёл в четверг, как и обещали...

В посёлке Большие Лещи, что прилёг на бок где-то между Калугой и забвением, жил-поживал бывший иерей Серафим, тридцати девяти лет. Сан с него сняли год назад — не за ересь, не за блуд, а за вещь куда более позорную: за отсутствие веры. История скучная. Отец Серафим однажды утром проснулся и понял, что Бога нет. И написал прошение в епархию. В прошении он подробно, на четырёх страницах, объяснил, что никакого Бога не наблюдается ни в природе, ни в Писании, ни в собственной душе, и что продолжать тянуть лямку при таком положении дел — лицемерие, недостойное взрослого мужчины...

⏮️ Предыдущие части рассказа читать здесь: Фёдор Кузьмич сидел у Воропаевых на диване. Ему налили чаю, он держал чашку левой рукой, а правую, непослушную, положил на колено. Глаша сидела на полу у его ног, лицом к окну, чтобы видеть дорогу, и молчала. — Глашенька, — сказал Фёдор Кузьмич. — Ты не плачь. Она, может, у хороших людей. Кошки же к себе добро тянут. — Она Вас ждала. Каждый день. А Вас не было, и она ушла. — Значит, сил у неё не хватило ждать. Ничего, так и должно быть у живой твари — не помирать от тоски, а идти дальше...

Так прошло два года. Глаше исполнилось десять, Рыжей — два. Фёдор Кузьмич, которому к тому времени шёл уже восьмой десяток, заметно сдал за последнюю зиму — сгорбился, стал хуже слышать, чаще сидел. Но, как говорила Тамара Николаевна, «ожил старик, не узнать, что было». А потом случилась беда. В начале мая Фёдор Кузьмич с утра пошёл в сарай за дровами — помыться хотел, истопить баню. Глаша была в школе. Тамара Николаевна — на работе. Пётр Ильич в огороде возился с рассадой и услышал грохот — из сарая через двор...

В доме у Фёдора Кузьмича было чисто и пусто. На столе под абажуром лежала раскрытая книга, на стене в рамке висела фотография немолодой женщины с гладко зачёсанными волосами. Глаша успела всё это разглядеть, пока Фёдор Кузьмич грел на плитке молоко. — Он есть будет? Он же совсем маленький. — Из блюдца не выпьет. Ему пипетку надо. — А у Вас есть? — Где ж у меня возьмётся пипетка. — У нас есть! Мама капли в нос мне капает! Я сейчас! Глаша бросилась в дверь, через дорогу к себе, влетела в дом, схватила...

На окраине городка, где асфальт заканчивался и начиналась грунтовка, ведущая к реке, стояли в ряд десятка три частных домишек. В одном из них, угловом, с голубыми ставнями и покосившимся флюгером в виде петуха, жила семья Воропаевых — отец, мать и их восьмилетняя дочь Глаша. А напротив, через дорогу, пустовал дом с заколоченными окнами. Пустовал он долго, года четыре, пока одним октябрьским утром к калитке не подъехал грузовичок. Из кабины вылез худощавый старик в старом драповом пальто, а следом молодая женщина в очках...

Мы долго сидели молча. У меня в горле стоял ком, я не могла говорить. — И остался у меня один, — сказала Лида глухо. — Гришенька. Младший. Последнее, что у меня было. Я его растила как сокровище, Дуся. Я над ним тряслась. Я работала на ферме в две смены, чтоб у него всё было. Пальто — как у городских. Велосипед — первый в деревне. Я ему всё отдавала. Всё. Себе ничего. А он вырос, Дуся, и стал меня бить. Она сказала это ровно, без выражения. Как будто прочитала из чужого письма. — Первый раз — когда ему было четырнадцать...

— Накануне свадьбы я не выдержала, — продолжала Лида. — Выследила Стёпу у реки. Он лошадь поил. Подошла, встала перед ним. Платье на мне было — самое лучшее, в цветочек, я его всю ночь гладила. Волосы распустила. Стою и трясусь. «Степан, — говорю. — Не женись на Глаше. Меня возьми». Он на меня посмотрел, и я по лицу его увидела, что он не понял сперва. Думал — шучу. А когда понял — такое у него лицо сделалось, Дуся, будто я ему в душу плюнула. «Лида, — говорит, — Лида, девочка. Ты чего это выдумала? Я Глашу люблю...

Кладбище наше деревенское лежит за рекой, на пологом холме. Издалека — будто кто-то рассыпал по зелёному склону тёмные и светлые камешки, да так и оставил. Я приехала в тот октябрьский день навестить мамину могилу. Двадцать лет уже прошло, как её не стало, а всё равно каждую осень еду, как на свидание. Прибираю, новые цветы ставлю, сижу, разговариваю с ней — про детей, про внуков, про то, что капуста в этом году уродилась мелкая. Шла я по центральной дорожке, и вдруг замерла. На лавочке у чужой оградки сидела старуха...