Михаил Вяземский | Рассказы для души

⏮️ Начало рассказа читать здесь: Через три дня он вернулся. Глаша топила печь, и услышала — стучат. Не в окно, как обычно стучали соседи. В дверь. Тихо так, будто стесняясь. Она открыла. На крыльце стоял Тихон. Та же шинель. Та же шапка. Тот же мешок за плечом, который она ему собирала в августе сорок первого, своими руками — с сухарями, с салом, с шерстяными носками. Лицо его было такое же, как она помнила. Только бледное. И худой. И небритый. Глаша смотрела на него и не могла пошевелиться. Внутри у неё стало горячо, как будто кипяток разлили...

Эту историю мне рассказала одна старая женщина в Псковской области, куда я ездил летом девяносто восьмого года писать дипломную работу по местным заговорам. Записывал я тогда всё подряд — не только заговоры, но и побасенки, сказки да охотничьи небылицы. А эта история записана не была. Она не позволила. «Не пиши, — сказала, — мёртвые такого не любят. И живые — тоже». Звали её Прасковья Тимофеевна, было ей под восемьдесят, и жила она в избе на краю Залужья — деревни в три двора, на отшибе от Опочецкого тракта...

Лена сказала матери, что едет в Озёрное на выходные — посмотреть, погулять по окрестностям. Валентина Степановна удивилась, но не возражала: «Хорошо, возьми денег на дорогу, в кошельке у меня». Лена ехала и понимала — это, может быть, последний её спокойный день. Если получится — она вернётся прежней. Если не получится — никогда уже не будет прежней. В Озёрном её встретила Авдотья. Молча привела в дом Прасковьи, велела затопить печь, велела собрать со всех пучков трав по щепотке и положить в чугунок...

Утром Лена ничего матери не сказала. Сама не понимала почему. Может, боялась, что Валентина Степановна решит — у дочери от усталости разыгралось воображение. А может — и это было ближе к правде — боялась, что мать поверит. И тогда станет совсем страшно. Они уехали в город днём. Дом заперли, ключи Валентина Степановна положила в сумочку. Авдотье оставили коробку конфет — спасибо за хлопоты. Авдотья приняла её молча, посмотрела на Лену долгим взглядом и сказала: — Если что — звони. Телефон в бумагах есть...

Авдотья пришла под вечер. Принесла бумаги в потёртой папке, ключи на медном кольце и трёхлитровую банку молока. Поставила всё на стол, села на табурет и разложила документы — медленно, аккуратно. — Вот свидетельство о смерти. Вот завещание, копия, оригинал у нотариуса. Вот сберкнижка — там немного, тысяч пятнадцать, на похороны и поминки она копила. Похороны я взяла на себя, поминки тоже, чтоб вас не дёргать. Так что можете распорядиться. — Авдотья, — сказала Валентина Степановна, — отчего же она нам отписала? У неё с нами отношений не было...

Лена толкнула дверь плечом — ключ в замке проворачивался туго, и она давно уже приноровилась открывать так. В прихожей было темно, только из кухни тянулась узкая полоса света и пахло чем-то жжёным, вроде сухого лаврового листа. — Мам, ты дома? Ответа не последовало. Лена скинула ботинки, прошла босиком по холодному линолеуму. Валентина Степановна сидела за столом в накинутом на плечи сером платке, и держала в руке стакан с остывшим чаем. Перед ней лежала раскрытая тетрадь по русскому, четвёртый класс — мать преподавала в школе на другом конце города, ездила туда каждое утро с двумя пересадками...

Несколько дней прошли обыкновенно. Игорь вернулся из Калуги, привёз пастилу и какие-то странные расписные деревянные ложки, которые ему всучили на вокзале. Костя писал диктант по русскому. Про ворону, про свет и про шёпот Лариса не вспоминала. Так бывает: пока живёшь день за днём, мистика уходит на задний план, как уходит туда зубная боль, когда стихает. В выходной вечером Лариса возвращалась из аптеки. Под аркой, у подъезда, стояла соседка с третьего этажа, Зинаида Петровна, женщина лет семидесяти, в синем плаще и платке...

Квартиру на третьем этаже старого кирпичного дома Шороховы купили четыре года назад, и Лариса до сих пор иногда останавливалась посреди коридора, оглядывалась и думала: «Надо же, моё». Дом был тихий, двор зелёный, под окном кухни росла черёмуха, а с балкона видно было кусок неба и крышу соседней пятиэтажки, по которой ходили сизые голуби. В то утро она встала раньше мужа. Игорь спал на боку, уткнувшись носом в подушку, и едва слышно посапывал. Сын, шестиклассник Костя, ещё не выходил из своей комнаты...

Ехал я ночь, потом утро, потом серый день. Зимняя дорога, фуры, фуры, фуры, потом просёлок, потом грейдер. К Подомоху подъехал в сумерках третьего дня, когда у Веры был выключен телефон уже больше суток. Изба Шуры стояла тёмная. Снег у крыльца был притоптан — следы вели и туда, и оттуда, и было их много, как будто человек ходил несколько раз туда-сюда. Я вошёл. Печь была холодная. На столе стояла недопитая чашка чая, чайные листочки на дне сухие, сморщенные. Лампадка перед иконой не горела — фитиль выгорел до сухого...

Вере было тридцать три. Возраст, как бабка моя говорила, нехороший — Христов возраст, когда жизнь либо ломится дальше, либо ломается. У Веры в ту зиму ломалось всё. Сначала развалилось замужество. Муж её, Костя, человек ровный и непьющий, в одно воскресенье после завтрака сказал ровным голосом: «Вер. Я ухожу. У меня другая женщина». И всё. А Вере через это «ухожу» предстояло переехать из шикарной трёшки в скромную однушку и понять, что десять лет, оказывается, ничего не весят, если у человека внутри что-то развинтилось...

Прошёл год. Дело пошло по накатанной. Серафим работал три вечера в неделю, по средам, четвергам и пятницам. По понедельникам и вторникам отдыхал. По выходным иногда проводил с Парамоном неформальные встречи: они ходили в местный пивбар «Фрегат», где Парамон, к удивлению Серафима, уважал «Жигулёвское» в розлив. — Я простое существо, — объяснял Парамон. — Меня не балуй. В пивбаре никто их странностей не замечал — Парамон умел при необходимости становиться неотличимым от рядового жителя Больших Лещей...