Ларец сюжетов | Семейные рассказы и истории из жизни

Когда Аркадий умер, я думала, что моё горе невозможно усугубить. Мы прожили вместе двадцать три года, и я привыкла считать, что знаю о нём всё: какой кофе он любит, какие носки ненавидит, как храпит, когда ложится на спину. Но смерть открывает тайны, которые при жизни остаются за закрытыми дверями. На следующий день после похорон пришёл адвокат. Сухой, щёлкающий папкой, с невыразительным лицом, которое, однако, каким-то образом умудрялось выражать сочувствие и одновременно — деловитую отстранённость...

Я согласилась без особых раздумий. Соседка по лестничной клетке, милая женщина лет пятидесяти с мягкой улыбкой и привычкой носить тёмные платки, попросила меня поливать фиалки и принимать почту, пока она на неделю уезжает к сестре в область. Мы знали друг друга в лицо, обменивались рецептами в лифте и поздравляли с праздниками, так что отказаться было невежливо. Квартира оказалась такой же аккуратной, как и она сама: старый, но чистый диван, кружевные салфетки на подлокотниках кресел, в воздухе — запах лаванды и пыли...

Старинный сундук стоял в углу спальни, покрытый пылью лет и безмолвных тайн. Когда мама умерла три месяца назад, Катя не решалась заглянуть в него. Казалось, что вместе с мамой в этот сундук ушла часть их общей жизни, и открыть его — значит перешагнуть через какую-то невидимую черту, за которой уже не будет пути назад. Но осенним вечером, когда за окном моросил дождь и в комнате пахло увядшими хризантемами, Катя наконец опустилась на колени перед сундуком. Замок давно проржавел и открылся легко, со скрипом поддавшись холодным пальцам...

Мне было сорок шесть, когда я снова увидел «Князя теней». Я лез в чулан за старым системником для начальника, и на верхней полке, между словарём Ожегова и коробкой с гирляндой, лежала жёлтая 3,5-дюймовая дискета. Наклейка выцвела, но почерк был мой, тринадцатилетний и нетерпеливый: «КНЯЗЬ. Финал. НЕ ТРОГАТЬ!!!» Я застыл. В голове пронеслось: компьютерный класс, запах пыли и нагревателя, мониторы с зелёными буквами. И его голос. Виктор. Старший брат. Тогда ему было восемнадцать, он качал пресс на турнике и считал себя хозяином мира...

Мне было сорок шесть, когда я нашёл свою юность между банками с огурцами и старым телевизором. Мать умерла осенью. Я приехал в родную панельную двушку, чтобы разобрать вещи, и на самом верху шкафа на балконе стояла деревянная коробка из-под обуви. Внутри — нафталин, бумажки, и десять фото плёнок. «Свема», «Тасма», сургучные печати времени. Я взял в руки первую кассету, и в голове вспыхнуло: «Зенит», отцовы руки, заправочная кассета, запах проявителя. И её голос. Светлана Петровна, учительница труда...