Шелест Страниц.

Я приезжаю в Хёвдальстунду в среду, ближе к вечеру. Автобус из Рейкьявика тащится шесть часов, останавливается у каждой фермы, у каждого перекрёстка, где никого нет. За окном — чёрные лавовые поля, поросшие мхом, потом горы, потом море. Серое, в мелкой ряби, с белыми барашками у берега. Я не был здесь восемь лет. Не то чтобы не хотел — просто не получалось. Сначала учёба, потом работа, потом всё как-то завертелось. Мать звонит по праздникам, отец — никогда. Я тоже не звоню. Мы никогда не были особенно близки...

Марина не любила август. В августе книги в мастерской набухали от влаги, клей не схватывался, а по утрам приходилось прогревать помещение старой масляной печкой, которая чадила и оставляла на пальцах запах керосина. Но больше всего она не любила август за свет — плоский, серый, без теней, он ложился на верстак, как мокрая тряпка, и в этом свете любая работа казалась ей бессмысленной. В тот день она разбирала поступивший заказ: три тома Чехова в разбитых переплётах, атлас 1913 года с вырванными страницами, чей-то семейный альбом с фотографиями, которые уже нельзя было спасти...

Модуль 47-C пахнет мокрым мхом и железом. Я вытираю руки о фартук, хотя руки чистые. За иллюминатором — серое море, оно не двигается, только дышит. Мне семьдесят четыре. Здесь, на платформе «Гармония», все знают, кто сколько лет живет и кто кому кем приходится. Влада приходит без стука. Она всегда так. Садится на табурет, не снимая куртки. В куртке она принесла планшет. На экране — схема перепланировки. Моя комната, комната Тимура, коридор. Стрелки. — Мам, — говорит она, — я не скандалить. Я решать...

Марта открыла дверь ключом, который ей дали внизу — консьержка с лицом, похожим на печёное яблоко, сунула его в руку и отвернулась, будто отдавала что-то неприличное. Квартира пахла лавандой и пылью. Лаванда настораживала. Марта знала: лавандой забивают запах. Иногда — плесени, иногда — табака, один раз — тела, которое пролежало три дня и было найдено только потому, что сосед снизу заметил капли на потолке. Нина сидела у окна. Руки лежали на коленях, как две птицы, которые устали летать и решили отдохнуть...