Шелест Страниц.

Марина не любила август. В августе книги в мастерской набухали от влаги, клей не схватывался, а по утрам приходилось прогревать помещение старой масляной печкой, которая чадила и оставляла на пальцах запах керосина. Но больше всего она не любила август за свет — плоский, серый, без теней, он ложился на верстак, как мокрая тряпка, и в этом свете любая работа казалась ей бессмысленной. В тот день она разбирала поступивший заказ: три тома Чехова в разбитых переплётах, атлас 1913 года с вырванными страницами, чей-то семейный альбом с фотографиями, которые уже нельзя было спасти...

Модуль 47-C пахнет мокрым мхом и железом. Я вытираю руки о фартук, хотя руки чистые. За иллюминатором — серое море, оно не двигается, только дышит. Мне семьдесят четыре. Здесь, на платформе «Гармония», все знают, кто сколько лет живет и кто кому кем приходится. Влада приходит без стука. Она всегда так. Садится на табурет, не снимая куртки. В куртке она принесла планшет. На экране — схема перепланировки. Моя комната, комната Тимура, коридор. Стрелки. — Мам, — говорит она, — я не скандалить. Я решать...

Марта открыла дверь ключом, который ей дали внизу — консьержка с лицом, похожим на печёное яблоко, сунула его в руку и отвернулась, будто отдавала что-то неприличное. Квартира пахла лавандой и пылью. Лаванда настораживала. Марта знала: лавандой забивают запах. Иногда — плесени, иногда — табака, один раз — тела, которое пролежало три дня и было найдено только потому, что сосед снизу заметил капли на потолке. Нина сидела у окна. Руки лежали на коленях, как две птицы, которые устали летать и решили отдохнуть...

Вера пришла в первый раз в среду. Дом стоял на краю района, пятиэтажный, серый, с облупившейся краской. Вокруг — такие же дома, пустые, с заколоченными окнами. Ветер гонял по двору обрывки газет. Квартира была на третьем этаже. Вера поднялась по лестнице, постучала. Долго никто не открывал. Потом послышались шаги — медленные, шаркающие. Дверь открыл старик. Невысокий, сухой, в старом пиджаке, с седыми волосами, торчащими в разные стороны. Глаза у него были светлые, выцветшие, как у птицы. — Здравствуйте, — сказала Вера...

Аглая Тихоновна проснулась от того, что в ушах стоял глухой, влажный звук — будто кто-то невидимый месил тесто в огромной кадке прямо под полом. Она села на кровати, прислушалась. Звук не исчез. Тогда она сунула ноги в валенки, накинула тулуп поверх ночной рубахи и вышла в сени. Из щели под дверью кладовой выползала бледная, ноздреватая масса. Она медленно, но верно продвигалась к кухне, оставляя за собой блестящий след. Аглая Тихоновна принюхалась: пахло дрожжами, кислым молоком и чем-то ещё — тревожным, больничным...