Секреты Рыболова

— Ты опять молчишь. Хоть бы слово сказал, — Нина поставила чашку на стол, и фарфор звякнул громче, чем нужно. — Что говорить? — Сергей не поднял глаз. В телефоне что‑то мигнуло, он смахнул уведомление, будто муху. — Да хоть что‑нибудь. Хоть спроси, как день прошёл. — А ты и так расскажешь. Всегда рассказываешь. Она выдохнула, села напротив. Чай остыл. На подоконнике лужица — окно снова поддувает, а руки не доходят залатать. В кухне пахло картошкой с укропом и железом — сверлили где‑то в подъезде...

На кухне пахло капустой и вчерашним борщом. Телефон лежал на подоконнике, пока не загудел — коротко, будто сомневается. — Да, — сказала Ирина. Пауза. Потом голос. Знакомый до скрипа в зубах. — Привет... Это я. — Вижу. — Не занята? Она села. Рука машинально двинулась к чашке — кофе остыл, на поверхности тонкая плёнка. — Что тебе надо, Лёш? — Поговорить. Можно? — Говори. Где-то за стеной гудела стиральная машина, и казалось, будто этот звук пришёл, чтобы заполнить паузу между словами. — Я, — он выдохнул, — короче, не получилось...

На кухне пахло остывшим кофе и жареными котлетами. Тарелка стояла перед ним, котлеты подрагивали от сквозняка — форточка хлопала, будто возмущалась. Он только пришёл с работы, устал, снял рубашку, сидел в майке. И вот она — стояла у мойки, губы поджаты, в голосе колючка: — У них сегодня в отделе праздник был. Коллега твой, этот… как его… повышение получил. Поздравляли всем этажом. — Угу, — буркнул он. — А ты что? Опять мимо? — Она повернулась, локтем вытерла каплю воды с подбородка. — Может, работать лучше надо, а? Пауза повисла, как пар над кастрюлей...

— Опять не пошёл? —Она стояла у двери, в пуховике, с сумкой на плече. — Я же тебе говорила: записала на девять, сама звонила! Там всё уже готово, только прийти! — Да ну тебя, — буркнул он из-за газеты. — Не буду я никуда ехать. Нормально себя чувствую. — Нормально… — Она прерывисто выдохнула. — Нормально он себя чувствует, ага, неделю назад давление под триста, головная болела, а теперь «нормально». Ты вот всё хранишь вот эту свою гордость, а потом я крайняя. Он молчал. Газета хрустнула, и звук этот раздражил её сильнее, чем любые слова...

— Ты опять дала им конфеты? — голос невестки звенел, как натянутая струна, от которой вот-вот оторвётся звук. — Я же просила — без сладкого! У них аллергия, мама! Она не говорила «тёща». Она говорила «мама» — официально, как в деловой переписке. Без тепла. Без смысла. Мария Сергеевна вытерла руки о полотенце, посмотрела на стол: чашки с недопитым компотом, крошки от печенья, остывший борщ в тарелке. Всё как всегда после их визитов — суета, смех, шум. А теперь вот снова — тяжёлая тишина и эта растянутая, липкая обида в воздухе...