Чай с секретом

Деревянный кубик упал на пол в 10:12 утра. Один кубик. Красный. С буквой "М" на боку. Он стукнул о паркет, покатился под стол, и Соня сразу полезла за ним на четвереньках. Через минуту снизу ударили по батарее. Раз. Потом второй. Потом третий, длинный, злой, такой, что у меня ложка в чашке звякнула. Соня замерла под столом. Артём поднял глаза от конструктора. — Бабушка, это опять тётя снизу? Я хотела сказать: — Не обращайте внимания. Но сама уже обращала. Меня зовут Тамара Петровна, мне шестьдесят шесть...

Телефон зазвонил в тот момент, когда я пересчитывала конверт на похороны. Купюры лежали на кухонной клеёнке тремя неровными стопками. Рядом стояла чашка чая, уже почти остывшего. На конверте моей рукой было написано: На потом. Я никогда не писала прямо. Рука не поднималась написать настоящее слово. Телефон дрожал на столе и полз к краю от своей же вибрации. Номер был незнакомый. Я хотела не брать. Но человек, который считает деньги на собственные похороны, странно относится к незнакомым звонкам...

Рабочий приложил дрель к асфальту, и новая лавочка вздрогнула всем металлическим каркасом. Лавочка была зеленая. Свежая. С деревянными планками без заноз. Ее поставили прямо под окнами первого этажа. Еще болты не закрутили до конца, а Юля из квартиры номер три уже стояла у подъезда с телефоном. — Вы ее здесь не оставите. Мастер поднял голову. — Нам место указали. — Кто указал? — Старший по дому. Юля повернулась к нам. Мы стояли втроем у подъезда. Я, Зинаида Федоровна и Раиса. Все с пакетами из магазина...

У турникета метро я достала телефон, чтобы спросить у дочери, можно ли мне ехать одной. Палец уже лежал на её имени. Лена. Под фотографией она улыбалась с моря, в соломенной шляпе, а я стояла на станции "Алексеевская" с термосом в сумке и чувствовала себя школьницей, которая решила сбежать с урока. Хотя мне шестьдесят семь. Хотя уроки я сама вела тридцать два года. География. Пятый, седьмой, девятый. Климатические пояса, речные системы, карта полушарий, контурные карты, которые дети сдавали с пятнами от бутербродов...

Пятно появилось над люстрой. Сначала маленькое. Светло-жёлтое, с размытым краем, будто кто-то приложил к белому потолку мокрый чайный пакетик. Я стояла посреди комнаты с чашкой в руке и смотрела вверх. Потолку было семь дней. Ровно семь. В прошлый понедельник мастер Рустам снял малярную ленту, сложил плёнку, посмотрел на белую поверхность и сказал: — Теперь только не трогайте. Пусть нормально просохнет. Я и не трогала. Окно открывала на щель. Люстру протирала сухой салфеткой. Даже пыль со шкафа снимала осторожно, чтобы не поднять лишнего...

Варя замерла на третьей ступеньке горки. Одна нога уже стояла выше. Вторая осталась на нижней перекладине. В руке она держала красный мячик, такой лёгкий, что ветер гонял его по двору быстрее ребёнка. А внизу, у песочницы, большая лохматая собака нюхала ведёрко. Без поводка. Без намордника. С чёрной мордой, влажным носом и хвостом, который бил по бортику песочницы, как метла. Собака, может, и была добрая. Я не спорю. Она не рычала. Не бросалась. Не скалилась. Она просто была большой. А Варе пять лет...

Оля положила на мой кухонный стол расписание внучки и сказала: — С понедельника будешь забирать Соню каждый день. Не спросила. Сказала. Лист был распечатан на работе. В цвете. Понедельник — школа до двух. Вторник — английский. Среда — танцы. Четверг — логопед. Пятница — бассейн. Сбоку Оля ручкой написала: бабушка. Пять раз. Аккуратно. Как будто меня уже вклеили в расписание и осталось только повесить на холодильник. Я стояла у плиты и помешивала суп. Обычный куриный. Морковь, вермишель, лавровый лист...

Резиновые сапоги стояли у двери, а я смотрела на них как на приговор. Рядом лежала тяпка, завёрнутая в старую газету, сумка с рассадой помидоров и пакет с банками для соседки. В кошельке была квитанция за взносы СНТ, в телефоне — сообщение от Маргариты с соседнего участка: `Вера Ильинична, у вас опять трава за забором. Председатель ходил, смотрел.` Была суббота, семь утра. Электричка уходила в семь сорок две. Мне надо было надеть куртку, взять сумки, выйти на автобус, потом метро, потом вокзал, потом час в электричке, потом пятнадцать минут пешком по дачной дороге...

Мои миски лежали в чёрном мусорном пакете. Прямо у подъездной двери. Две металлические. Одна с вмятиной на боку. Другая маленькая, из-под творога, которую я всё равно называла миской, потому что кошкам не важна посуда, им важен завтрак. На пакете была приклеена записка. Печатными буквами, толстым маркером: — Уберите рассадник грязи. Я стояла с пакетом сухого корма в руке и смотрела на это слово. Рассадник. Будто я не кошек кормила, а специально выращивала под окнами беду. Утро в Чертаново было серое...

Я вышла из кухни с хрустальной селёдочницей в руках и услышала, как сын сказал: — Если мамину трёшку продать, можно закрыть остаток ипотеки. Селёдка была под луком. Лук я резала тонко, как любил покойный муж. Сверху капнула немного масла. По краю выложила кружочки картошки. Красиво. По-семейному. А в комнате, за праздничной скатертью, уже делили мою квартиру. Я остановилась в дверях. Не потому что не могла идти. Могла. Просто руки вдруг стали очень заняты селёдочницей. Хрусталь тяжёлый. Скользкий от масла снизу...

Банковскую выписку я положила в сумку рядом с ключом от калитки. Ключ уже был ненужный. Дачу я продала утром, новые хозяева забрали связку, подписали акт и поехали смотреть, куда поставить теплицу. А этот один ключ остался у меня случайно: старый, с синей пластмассовой биркой, на которой муж когда-то написал `ворота`. Я сидела в отделении банка, ждала, пока девушка распечатает подтверждение перевода, и гладила эту бирку большим пальцем. — Деньги поступили полностью, — сказала она. — Вот выписка...

Я наступила в мокрое пятно у лифта. Сначала даже не поняла. Подошва мягко скользнула по плитке, пакет с хлебом качнулся, и я успела ухватиться за стену. Потом подняла ногу и увидела тёмный след на коричневой подошве. Рядом с ковриком лежал рассыпанный наполнитель. Белые гранулы хрустнули под второй ногой. У двери Антонины Павловны стояла миска с водой. Вода была мутная, с шерстью по краю. Рядом вторая миска, пустая, перевёрнутая. На плинтусе тянулись свежие царапины. Из-за двери донеслось тонкое: — Мяу...