Встречи с Сашей Грек

Машина остановилась в полутора метрах от Оли. Запах жжёной резины въелся в нос. Дверь распахнулась. Водитель выскочил, готовый разразиться руганью: – Вы что, с ума сошли?! Он подошёл ближе – и остановился как вкопанный. – Вы?! Оля медленно открыла глаза. Постепенно разглядывая его, обретала реальность. Брюнет. Карие глаза. Белая рубашка, но уже без пятен от кофе. – Девушка с кофе! – он смотрел на неё ошарашенно. – Вы... что... как... – он смотрел на неё ошарашенно. Потом на лес вокруг. Потом снова на неё...

Оля проснулась от шагов в спальне. Денис уже стоял у шкафа, перебирая её платья. – Надень вот это, бежевое, – сказал он, не оборачиваясь. – Оно тебе очень идёт. Она молча села на кровати. Посмотрела на платье, которое он положил на стул. Бежевое. Снова. На самом деле она терпеть не могла этот цвет в одежде – он делал её бледной, незаметной. – Хорошо, – выдавила Оля. Денис кивнул, довольный. Повесил платье на спинку стула и вышел из спальни. Оля одевалась медленно, словно через силу. Подойдя к зеркалу посмотрела на себя, на бежевую ткань платья...

Зал суда пах пылью и тревогой. Я сидела на скамье, сложив руки на коленях, и смотрела на судью – женщину лет пятидесяти с усталым лицом и внимательными глазами. Инна Леонидовна Воронова. Марина сказала, что она справедливая. Что не любит демагогию. Что ценит факты. Факты лежали передо мной – двести восемьдесят восемь писем в картонной коробке. Борис сидел через проход. Я видела его впервые – грузный мужчина с покатыми плечами, рыхлым лицом и маленькими глазами. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что воздух между нами, казалось, густел...

Сентябрь пришёл с запахом яблок. Они падали ночью – я слышала глухие удары о землю и просыпалась, как от стука в дверь. Потом лежала, слушая тишину, и думала о том, как странно устроена жизнь. Полгода назад я боялась этой тишины. Теперь – ждала её, как ждут возвращения старого друга. Утром я выходила в сад собирать яблоки. Антоновка – кислая, зелёная, пахнущая детством. Дядя писал о ней в письмах: «Антоновка в этом году уродилась. Сварю варенье, привезу тебе». Он не привёз. Я не приехала. Теперь собирала сама...

Нотариальная контора пахла старой бумагой и чужими тайнами. Я села в кресло напротив стола, обитого зелёным сукном, и подумала, что последний раз видела дядю Валентина двадцать четыре года назад. На похоронах бабушки. Мне было десять, и я помнила только одно – он не сказал ни слова. Ни тогда, ни потом. Писал на салфетках мелким почерком, который я не могла разобрать. – Кира Андреевна Северцева? Я кивнула. Нотариус – мужчина лет сорока с горбинкой на носу и плечами, чуть сведёнными вперёд, – открыл папку...