Встречи с Сашей Грек

– Нина Белозёрова? – мужчина в сером костюме произнёс моё имя так, будто читал с листа чужой некролог. – Пройдите, пожалуйста. Я прошла. Как будто у меня был выбор. Кабинет Кравцова пах растворимым кофе и свежей ложью. За круглым столом сидели двое из службы безопасности и кадровичка Людмила Петровна с папкой на коленях – она всегда держала папку на коленях, когда надо было кого-то увольнять. Я это знала. Десять лет в этом банке – это много знаний о чужих привычках. – Нина Александровна, мы вынуждены расстаться, – начал Кравцов, не глядя на меня...

Я узнала правду о своей матери, когда её уже не было. Поздно. Слишком поздно для того, чтобы сказать ей хоть что-нибудь. Но, наверное, в самый нужный момент – для себя. Мама ушла в феврале, тихо, во сне, как говорила Зоя-соседка: «Легко ушла. Не мучилась». Мне не стало от этого легче. Потому что в тот момент, когда позвонил брат и сказал, что её больше нет, я поняла: мы так и не поговорили по-настоящему. За пятьдесят два года – ни разу. Завещание Коля зачитал нам сам, на кухне маминого дома. Дом...

– Ты опять накопил в карманах бумажки, Олег. Я же всё перед стиркой проверяю. Он уже был в прихожей, возился с ключами и ответил не сразу: – Какие ещё бумажки? Марина стояла на кухне у стола и держала двумя пальцами узкую бледную полоску бумаги. С утра на улице висел серый свет, будто облака находились прямо за окном, от которого тянуло прохладным воздухом. Батареи в старом кирпичном доме прогрелись только наполовину, чайник шумел, а ей почему-то казалось, что холод идёт не от окна, а от ладони. – Например, чек, - сказала она...

Приказ лежал у меня на столе с семи утра, хотя я пришла в восемь. Кто-то постарался, чтобы я увидела его сразу. Лист А4, официальная шапка, подпись директора – Романов Борис Евгеньевич, круглая печать. И внизу, аккуратным курсивом: «Командировать специалиста по развитию регионов Ларину Елену Михайловну в филиал №7, с. Ныш, Ногликский район, Сахалинская область, сроком на три месяца». Я перечитала три раза. Ныш. Не Южно-Сахалинск, не Корсаков, даже не Ноглики. Ныш – маленькое село в сорока километрах...

– Белоусов Виктор Андреевич, – произнёс нотариус ровным голосом, – наследником по данному завещанию не является. Виктор поднялся со стула прежде, чем нотариус успел продолжить. – Что значит не является? – Голос у него был чуть громче, чем требовалось. Он всегда говорил чуть громче, чем нужно. – Я единственный сын. Она моя мать. – Присядьте, пожалуйста, – сказал нотариус без интонации. – Я не закончил. Виктор сел. Людмила, сидевшая рядом, положила руку ему на запястье – жест, который должен был означать «успокойся», но означал на самом деле «дай мне тоже послушать»...

– Галиев Тимур Рашидович, – сказала диспетчер гидрологической станции, даже не подумав поднять глаза от старого, распухшего от времени бумажного журнала. – Старший гидролог. Он сейчас на реке, вернётся к обеду. Ближе к часу, если на верхнем створе замеры не затянутся. Я стояла в крошечном деревянном предбаннике, который насквозь пропитался въедливым запахом сырого дерева, речной тины и дешёвого чая. В руке я сжимала старенький цифровой диктофон с потертым серебристым корпусом. В этот самый момент...

Телефон он протянул сам. Просто бросил на комод, не глядя, пока расстёгивал ботинки в прихожей. Мой разряжен, зарядки под рукой не было, и я взяла его без всяких мыслей. Просто взяла чужой телефон, как берёшь чужой карандаш – не задумываясь. И увидела имя на экране. Не имя контакта. Не подруга, не коллега, не мама. Имя в строке активного чата – женское, с уменьшительным суффиксом, из тех, которые не дают чужим людям. Люся. Я знала всех, кто писал ему. Жена знает мужнин телефон так же, как знает его ботинки в прихожей...

– Лидия, вы уже пришли? - спросила Нонна из-за стеклянной перегородки, ещё не подняв глаз от папки. – Да. А вы почему так смотрите, будто знаете что-то раньше меня? Нонна медленно подняла голову. И в этом коротком движении было столько неловкости, что у Лидии тут же похолодели ладони. Утро в офисе только начиналось. Уборщица уже ушла, кофемашина в холле ещё гудела, а высокий февральский свет ложился на столы косыми прямоугольниками. Всё было как всегда. Только возле принтера, в лотке для готовых листов, лежала бумага, тёплая после печати...

– Раз ты всё равно сейчас без работы, – сказала Нина Петровна, не отрывая взгляда от плиты, – иди к плите. Хоть польза будет. Я стояла в дверях кухни и смотрела на её спину. На фартук в синюю клетку, который она привезла из дома. На то, как уверенно она переставляет мои кастрюли. Три недели прошло с того дня, как меня сократили. Три недели – и я уже успела обновить резюме, разослать его в семь компаний, пройти два собеседования. Ни одного из этих фактов Нина Петровна не знала. Или знала и не считала важным...

– Вы хоть понимаете, куда меня отправляете? - спросила Лидия, не садясь. Тимур Бахтеев улыбнулся так, как улыбаются люди, привыкшие решать чужие судьбы между глотком кофе и подписью на приказе. – На базу. На четыре, максимум пять дней. Обычная проверка. – Обычная? В марте. За Полярный круг. Меня, а не начальника отдела. – Вас, Лидия, потому что я вам доверяю. Он говорил мягко, почти заботливо. Только мизинец правой руки был отведён в сторону, пока он держал чашку. И этот его слишком ровный пробор,...

– Мужчина мечты, – сказала она в зеркало заднего вида и засмеялась. – Знаешь, я вообще не верила, что такие бывают. Мне подруга говорит: не жди принца, они все женаты или с приветом. А этот – вообще другой. Серьёзный, но с юмором. Звонит каждый день. Хочет жениться. Я вела машину и смотрела на дорогу. Конец апреля в Рязани – это такое особенное время, когда воздух ещё не устоялся между зимой и летом, а пахнет одновременно мокрой землёй и чем-то почти летним. За окном мелькали частные дома Солотчи, сосны вдоль шоссе, первые дачники с тележками...

– Надь, а молоко где? – Геннадий стоял перед раскрытым холодильником и смотрел внутрь с таким видом, будто молоко должно было появиться само, если достаточно долго ждать. Надежда подняла взгляд от книги. Она сидела на диване в тёмно-синем свитере, ноги подобраны под себя, и пила чай – уже третью чашку за этот вечер, потому что третья чашка была её единственной законной тишиной за весь день. – Нет молока, – сказала она ровно. – Как нет? Ты же... – он запнулся, не зная, как закончить фразу, которую никогда раньше не начинал...