Самовар

— Любушка, ну примерь, я же от чистого сердца! — свекровь, Анна Ивановна, сияла как начищенный самовар, протягивая мне объемный сверток в шуршащей крафтовой бумаге. Внутри оказалось платье. Жуткое, тяжелое, синтетическое платье глубокого фиолетового цвета с аляповатым золотым люрексом и какими-то несуразными оборками на подоле. Фасон «прощай, молодость», фасон «мне глубоко за шестьдесят». Мне же в тот день исполнилось тридцать два. Я посмотрела на мужа, ища поддержки. Игорь сидел на диване, уткнувшись в телефон, и даже не поднял глаз...

Свою невестку Алену я, можно сказать, выбрала сама. Когда мой сын Игорь привел её знакомиться, я выдохнула: тихая, скромная, из хорошей провинциальной семьи, глазки в пол. Не то что нынешние столичные фифы, у которых на уме только рестораны да айфоны. У меня у самой за плечами тридцать лет педагогического стажа и твердое убеждение: уют в доме держится на женщине. Алена казалась идеальной кандидаткой на роль хранительницы очага. Как же сильно я ошибалась. Поскольку своего жилья у молодых не было, я сама предложила им пожить в моей просторной двухкомнатной квартире...

Виктор Алексеевич Громов не был человеком, который оглядывается назад. Шестьдесят четыре года - возраст, когда, казалось бы, всё уже решено, разложено, принято. Пенсия военного инженера - скромная, но достаточная. Однокомнатная квартира в Воронеже, четвёртый этаж, вид на старый парк. По утрам - зарядка, потому что привычка, потому что иначе спина. По вечерам - шахматы с соседом Геннадием Фёдоровичем, человеком занудным, но надёжным, как советский будильник. Виктор жил без лишних слов. Так и служил всегда - без лишних слов, по делу...

Тридцать лет меня называли «чудиком» и «неудачником с кастрюлями». Родня крутила пальцем у виска: бросил хорошую должность инженера, открыл крошечную столовую на окраине, кормил рабочих и пенсионеров за копейки. А когда французский ресторанный критик написал обо мне статью, которая облетела весь интернет, и ко мне выстроилась очередь из трех городов, - семья немедленно вспомнила, что всегда в меня верила. Вот тут-то и началось. Михаил Петрович Захаров сорока пяти лет от роду стоял у плиты и помешивал борщ с таким сосредоточенным видом, словно решал уравнение с тремя неизвестными...