Самовар

Федор Кравцов приехал в Усть-Каменку хоронить мать в феврале - в самый жестокий месяц, когда мороз стоит не трескучий и живой, как в январе, а тихий и беспощадный, как старая обида. Дорогу замело, автобус до райцентра шел четыре часа вместо двух, и Федор сидел у заиндевевшего окна и смотрел в белое ничто, стараясь почувствовать хоть что-нибудь. Не чувствовалось. Мать умерла тихо - легла спать и не проснулась. Соседка Клавдия Петровна нашла её утром, позвонила Федору в Самару. Он взял трубку, выслушал,...

Василий Кузьмич вышел из электрички и сразу почувствовал - что-то не так с ногой. Не больно, но как-то не так, будто подошва отходит. Он остановился прямо на выходе, люди огибали его с двух сторон, кто-то задел плечом, кто-то бросил взгляд раздражённый - старик встал посреди прохода, носит же тут таких. Он посмотрел вниз. Подошва держалась, просто шнурок развязался. Кузьмич отошёл к скамейке, сел, завязал. Руки слушались хуже, чем лет двадцать назад – зимой особенно, пальцы в суставах ноют, плохо гнутся...

Вера узнала не сразу. Сначала были мелочи, на которые не обращаешь внимания - или не хочешь обращать. Поздние возвращения с работы, которую Михаил никогда особенно не любил и никогда раньше не задерживался на ней допоздна. Телефон, который стал жить отдельной жизнью - экраном вниз на столе, всегда в кармане, никогда на зарядке в общей комнате. Взгляд, который скользил мимо неё куда-то в сторону во время разговора, как будто там, за её плечом, было что-то интереснее. Она замечала. Но не складывала...

Маринка Дёгтева считала себя человеком с характером. Не вредным - нет, просто с характером. Есть же разница? Вредные люди специально гадости делают. А она просто знала, чего хочет, и говорила об этом прямо. Это же хорошее качество, разве нет? Правда, окружающие почему-то так не считали. Ни одноклассники, ни учителя, ни - особенно - родители. Родители вообще были отдельной темой. Отец, Олег Борисович, работал водителем на дальних рейсах. Уезжал на неделю-полторы, возвращался усталый, молчаливый, с руками, пахнущими дорогой...

Марина ехала домой и думала о том, что надо купить гречку. Не о муже, не о том, как прошёл его день, не о вечере вдвоём. О гречке. Вот что становится центром вселенной после восьми лет брака - список покупок в голове и усталость в ногах после смены...

Нотариус Галина Федоровна подняла глаза от бумаг и посмотрела на женщину, сидящую напротив. «Подпись вот здесь, и здесь. Вы всё внимательно прочли?» «Прочла», - коротко ответила та. Женщину звали Надежда. Ей было пятьдесят два года, и выглядела она... устало. Не по-старчески, нет - просто как человек, который долго нес что-то тяжелое и ещё не успел распрямить спину. Она поставила подпись. Потом ещё одну. Взяла свой экземпляр документа, аккуратно сложила его вдвое и убрала в сумку. «Поздравляю», - сказала Галина Федоровна без особого выражения...

Борис Андреевич Крылов вышел на пенсию в шестьдесят два года и первые три месяца не знал, куда себя деть. Это было неожиданно. Он думал, что знает. Сорок лет проработал технологом на приборостроительном заводе — сорок лет ранних подъёмов, цеховых запахов, нормировок и планёрок. Он думал, что когда всё это кончится, он наконец займётся тем, до чего не доходили руки. Починит всё в квартире. Дочитает книги, которые стояли на полке со времён Советского Союза. Будет ходить на рыбалку. Он починил всё в квартире за две недели...

Тамара Викентьевна жила в двухкомнатной квартире на пятом этаже, и обе комнаты были её. Это важное обстоятельство — обе. Она не делила пространство ни с кем уже двенадцать лет, с тех пор как умер Семён, и за эти двенадцать лет у неё выработался особый порядок существования, который она никак не называла, просто жила в нём, как живут в хорошо подогнанной одежде. В семь — кофе. Не быстрорастворимый, а настоящий, в турке, на маленьком огне. Пока варится — смотрит в окно. Двор, тополь, детская площадка, на которой зимой никого, летом шумно...

Марина подписала документы в пятницу вечером. Менеджер банка пожал ей руку, поздравил, сказал что-то про выгодную ставку. Она кивала, улыбалась, но внутри уже шёл другой разговор - тихий, с самой собой...

Расскажу вам историю, которую сама видела, своими глазами, и которая до сих пор у меня вот тут сидит - за грудиной, там, где, говорят, душа живет. Работала я тогда фельдшером на скорой, участок у меня был большой - три деревни да поселок городского типа в придачу. Наездишься за смену - ноги гудят, спина деревянная, а в голове каша из чужих болей и чужих судеб. Всякого насмотришься за двадцать лет такой работы. Думаешь - уже ничем не удивишь, ничем не пробьешь. Ан нет. Жизнь она хитрая, всегда найдет, чем тебя до слез довести...

Дом Николая Степановича Громова возвышался на Садовой улице уже с 1963 года. Гордость, не дом! Причём, вот чудо: за всё это время капитального ремонта он так и не попросил. Нет, не потому что строили его исключительно на совесть – хотя и в этом, конечно, есть доля правды, – но главное всё же другое. Громов относился к своему дому как к живому существу. Вот трещинка где-то показалась – он тут же замазывал её, не давая ей превратиться в настоящую щель. Кровлю? Проверял каждую весну, без пропусков, будто осмотр у врача...

Людмила никогда не считала себя человеком, который умеет ждать. Она всегда была из тех, кто действует. Решила - сделала. Захотела - добилась. Так было в институте, так было на работе, так было в жизни. Людмила Васильевна Кострова, главный технолог молочного комбината, человек с прямой спиной и твёрдым словом, не понимала людей, которые годами откладывают что-то важное на потом. Сама она на потом не откладывала ничего. Кроме одного. Дети у них с Андреем как-то не случились - не потому что не хотели, а потому что всё время было не совсем то время...