Самовар

Апрельский Екатеринбург пахнет талым снегом и тополиными почками. Это очень конкретный запах — не весенний вообще, а именно здешний, уральский, с металлическим привкусом, потому что город такой: даже воздух у него с характером. Я шла по Вайнера и думала о том, что пять лет назад шла по этой же улице совершенно другим человеком. Та женщина торопилась, смотрела под ноги и ни о чём особенном не думала. Эта — никуда не торопится, смотрит на витрины и думает о многом. Это прогресс или потеря? Не знаю...

Катя уронила стакан, когда телефон завибрировал на столешнице. Стакан был пластиковый, не разбился, только покатился к краю и упал на линолеум с мягким, почти беззвучным стуком. Она не подняла его. Смотрела на экран. Звонил муж Витя, он был на работе. Несколько секунд она просто стояла, держа в руке мокрую тряпку и глядя на высвечивающееся имя. Потом взяла трубку. «Привет», - сказал он, и в голосе его было то особенное, чуть напряженное добродушие, которое она научилась читать безошибочно. Так он говорил, когда хотел что-то попросить...

Документы лежали на краю стола - аккуратная стопка, скрепленная металлической скрепкой. Нотариус вышел на минуту, и Вера осталась одна в небольшом кабинете с казенными шторами и дипломами в рамках на стене. Она смотрела на последний лист. Внизу стояла подпись. Красивая, уверенная - петля и росчерк. Подпись человека, который всегда знал, чего хочет. Подпись ее мужа. Бывшего мужа. Хотя слово «бывший» до сих пор не укладывалось внутри, как не укладывается неудобный чемодан, сколько ни переставляй. Сергей...

Позвонил он в пятницу вечером, когда я уже собирался выключить свет и лечь с книжкой. Номер высветился на экране, и я почему-то сразу почувствовал - разговор будет непростым. Так и вышло. «Пап, ну ты же один живешь. Четыре комнаты, а ты один. Это же нелогично», - сказал сын тоном человека, который только что открыл неопровержимый закон физики. Вот так сказал сын, без предисловий. Без «как ты, пап» и «как твое здоровье». Сразу к делу. Я помолчал секунду, потом ответил, что подумаю. Хотя, честно говоря, думать особо было нечего...

Галина Степановна Морозова всю жизнь прожила в одном городе - в Самаре, на улице Ново-Садовой, в доме с лепниной над подъездами и скрипучим деревянным лифтом, который не работал с девяносто восьмого года. Квартира у неё была на четвёртом этаже, и лестница давно стала для неё обычным делом, как утренняя зарядка. Пока позволяли ноги - она даже не жаловалась. Муж её, Константин Иванович, умер семь лет назад от инфаркта прямо на рыбалке. Друг Серёга Пахомов притащил его домой на моторной лодке, позвонил в дверь и долго не мог выговорить, что случилось...

Надежда заметила кое-что странное за завтраком. Муж её, Кирилл, сидел напротив с газетой - настоящей, бумажной, которую он покупал по старинке каждое утро у метро, - и читал. Или делал вид, что читает. Надежда наблюдала уже минут пять и видела, что он не перевернул страницу ни разу. Она налила себе кофе, села, взяла бутерброд. Кирилл не перевернул страницу. Она съела бутерброд, выпила половину кофе. Кирилл не перевернул страницу. «Кир», - сказала она. «Угу», - ответил он из-за газеты. «Ты на одной странице уже семь минут»...

Июльская жара стояла третью неделю подряд — плотная, без ветра, без просвета. Надежда сидела на кухне в чужой квартире — съёмной, однокомнатной, с окном во двор-колодец, куда почти не попадало солнце, — и смотрела на стакан с водой. Просто стакан. Просто вода. Но она смотрела на него долго, потому что думать ни о чём другом не могла. Ей было сорокн. Инженер-конструктор на заводе промышленного оборудования. Двадцать лет за чертежами и расчётами, аккуратность в работе, точность в цифрах. Привычка проверять всё дважды...

«Ты бросаешь отца! Родного отца! У тебя вместо совести — дыра!» Голос тётки Галины прорезал воздух в моей прихожей в воскресенье утром, когда я ещё не успел допить кофе. Она стояла на пороге — не позвонила заранее, просто явилась, как обычно являлась всю мою жизнь: громко, без предупреждения, с полным ощущением собственной правоты. За её спиной маячил отец. Семён Андреевич, шестьдесят четыре года. Смотрел куда-то мимо меня — на стену, на вешалку, на собственные ботинки. Куда угодно, только не в глаза...

Полина узнала обо всем от Клавки Рыжей - так в деревне звали Клавдию Носову за цвет волос и за то, что молчать она не умела физически, как некоторые люди не умеют петь или плавать - просто не дано, и всё тут...

Валентина Петровна была человеком терпеливым. Это все вокруг знали и даже немного этим пользовались. Зять пользовался, когда просил «присмотреть за Сашкой всего на часок», а сам возвращался в десять вечера. Дочь пользовалась, когда звонила в последний момент: «Мам, ты же не занята, правда?» - и это означало, что через двадцать минут на пороге появится внук со школьным рюкзаком и недовольной физиономией. Соседка с четвертого этажа пользовалась, когда просила полить цветы «буквально на три дня», а сама уезжала на две недели...

«Катюша, ты же понимаешь, что я не со зла», - именно с этой фразы у нас в семье начинались все самые крупные неприятности. Произносила ее, как правило, свекровь. Звали ее Зинаида Ивановна, но все домашние называли ее Зиночкой - кроме меня. Я всегда говорила «Зинаида Ивановна», ровным голосом, без интонаций, и это ее почему-то раздражало больше, чем если бы я кричала. Я работала врачом-терапевтом в районной поликлинике. Двенадцать лет выслушивала людей, которые приходили с одним, а жаловались на другое...

Отец рассказал мне это незадолго до смерти. Не как исповедь — он не был из таких людей, которые исповедуются. Скорее как факт, который долго держал при себе и в какой-то момент решил, что незачем больше держать. Мы сидели на веранде, было лето, я приехал на неделю — он тогда уже плохо ходил, но ещё держался бодро, ещё шутил. Налил мне чаю, поставил блюдце с вареньем, посмотрел куда-то в сторону огорода и сказал: «Слушай, я тебе расскажу одну историю. Про Клавдию Степановну». Про Клавдию Степановну я слышал всю жизнь...