Рассказы старой дамы

— Милая девушка, подскажите, пожалуйста. Я билет купила, только не разберу в нём ничего, - бабушка наклонилась к собеседнице. — Ой, да вы мне в это ухо говорите. В это я ничего не слышу. У врача была, сказал — старость. А как так может быть, чтобы одно ухо состарилось быстрее другого? Он не ответил. Она вздохнула. Поправила платок. — Так, значит, ещё сорок минут ждать. Ну что ж, будем ждать. Нет, не к врачу ездила. Я на свадьбу приезжала. Внук сегодня женится. Взрослый уже, красавец. Женится. Быстро время летит...

У Маргариты зазвонил телефон. Резко, громко — так, что она вздрогнула и обожглась о край чашки с чаем. Номер городской, чужой, холодный. В трубке — вежливый женский голос, безликий, как автоответчик: — Здравствуйте. Вы знаете Кирилла Пермякова? Сердце кольнуло. Почему-то стало трудно дышать. — Да, — выдохнула Маргарита, сама не узнавая свой голос. — Это мой муж. — Он попал к нам в городскую больницу в тяжёлом состоянии после ДТП. Мир рассыпался на осколки. Пол под ногами качнулся, будто дом тронулся с места...

Николай поссорился с женой. Опять. Это «опять» звенело в висках раскалённой гитарной струной. Опять перед отпуском она завела свою избитую «пластинку»: поедем на море да поедем на море. Вот Валька всей семьёй съездили, им очень понравилось. А мы раз съездили — и всё, больше тебя никак не уговорить. Ему хотелось кричать от этой бессмысленной круговерти. Далось ей это море. Чужое, солёное, злое. Лежишь тупо на пляже, как тюлень, и ешь — весь отдых. Песок скрипит на зубах, кожа горит, а внутри — пустота...

От Дениса ушла жена. Развелись быстро, словно вырвали больной зуб, пока замёрзло обезболивающее. Детей нет, делить нечего — только тишина, которая раньше пряталась за стенами квартиры родителей Дениса. Теперь она выползла отовсюду и давила на барабанные перепонки. Когда жена забрала свои вещи, квартира превратилась в склеп. Денис стоял посреди комнаты и с удивлением замечал, как пустые вешалки в шкафу издают тонкий, жалобный звон. «Надо же, — с горечью подумал он тогда, чувствуя, как к горлу подступает комок не то обиды, не то облегчения, — оказывается, у меня и доброй одежды нет»...

Ошибку свою Валентин понял сразу же, и это мгновенное прозрение обожгло его изнутри такой липкой, тошнотворной мерзостью, что к горлу подступил ком. Ему захотелось стереть с себя эту ночь, содрать кожу, но было поздно — яд уже разлился по венам. Когда он утром переступил порог, дом встретил его тишиной. Той звенящей, хрупкой тишиной, которая вот-вот разобьётся вдребезги. Жена сидела на стуле, и её лицо, опухшее, белое, с покрасневшими веками, ударило его больнее любого кулака. Она даже не взглянула на него — она увидела всё...