О родных и отношениях

Тамара Петровна положила ладонь на стол так, будто ставила печать. «Этот дом мой. И точка». Нина сидела перел ней и чувствовала, как горло перехватывает. Не от обиды. От злости, которая копилась пятнадцать лет и сейчас подступила к самому краю. Она вкладывала в этот дом всё: каждую зарплату, каждый выходной, каждый нерв. А теперь свекровь объявляла его своей собственностью, глядя сквозь невестку, как через пустое место. За окном моросил октябрьский дождь. Капли стекали по стеклу рваными дорожками, и Нина подумала, что её терпение сейчас такое же: ещё немного, и сорвётся...

– Мам, а вы же обещали, что квартира наша будет, – сказала Марина, и голос её звучал так, будто она сама не верила в то, что произносит вслух. Свекровь даже не шелохнулась. Просто пожала плечами и ответила: – Я ничего не подписывала...

Зинаида Павловна стояла на моём крыльце с папкой в руках. Глаза у неё были спокойные, почти добрые, и от этого спокойствия мне стало не по себе. Я знала эту женщину три года. Ровно столько мы были соседями...

– Лен, ну ты подумай головой. Двенадцать лет вместе. Куда ты пойдёшь? Ира говорила это так, будто я собиралась прыгнуть с моста, а не развестись. Её голос звучал мягко, заботливо, с той особенной интонацией, которую она включала только для меня...

– Марина Сергеевна, вы сидите? Лучше сядьте. Голос на том конце провода был вежливый. Даже участливый. Но от этой вежливости по спине прошёл холод, какого она не чувствовала даже в день развода. Мне было сорок три года...

Марина полезла в бардачок за салфетками и нашла файлик в котором лежали три листа, которые муж прятал от неё четыре года. Она даже не сразу поняла, что держит в руках. Обычная бумага, с чуть помятыми углами. Пахло машинным освежителем и чем-то сладковатым, вроде жвачки. Марина вытащила салфетки, а листы выпали ей на колени. И она машинально глянула на первый. Вообще-то она не из тех, кто роется в чужих вещах. За двенадцать лет брака с Костей она ни разу не проверяла его телефон. Ни разу не читала переписки...

– Мам, ну когда вы уже оформите дом? Сколько можно тянуть? Наташа задала этот вопрос в сотый раз за последние два года. И в сотый раз получила один и тот же ответ. – Не учи меня жить. Дом мой, стоит на месте, никуда не денется. А бумажки эти ваши только деньги тянут. Галина Петровна отвернулась к плите и загремела крышками кастрюль. Разговор был окончен. Наташа посмотрела на мужа. Серёжа сидел за столом и сосредоточенно ковырял вилкой котлету. Взгляд жены он поймал, но ничего не сказал. Только чуть приподнял брови: мол, ну ты же знаешь маму...

Я нашла этот чек в четверг, между квитанцией за электричество и старым автобусным билетом в кармане его зимней куртки, которую я собиралась отнести в химчистку. Сумма бросилась в глаза первой. Сорок две тысячи рублей. Ювелирный салон «Аметист», золотой браслет, проба 585. Дата покупки: двенадцатое марта. Тот самый день, когда Лёша сказал мне, что отвёз маме деньги на лечение. Я стояла посреди прихожей и перечитывала чек снова и снова. Буквы плыли перед глазами. Сорок две тысяч. Мы копили на ремонт ванной с осени, откладывая по чуть-чуть с каждой зарплаты, отказывая себе в ресторанах и поездках...

Лена нажала не на ту кнопку. Просто хотела посмотреть погоду на завтра, а палец соскользнул на «Локатор», который они с Игорем настроили ещё три года назад, когда ездили в Турцию. Тогда это казалось удобным: если потеряешься на базаре, всегда найдёшь друг друга. Красная точка с именем мужа стояла не на Промышленной улице, где располагался его офис. Она мигала на другом конце города, в жилом квартале на Берёзовой, дом 14. Лена смотрела на экран и не понимала, что видит. Потом поняла. Было субботнее утро, начало одиннадцатого...

– Нина, ты же не выгонишь меня на улицу? Я твоя сестра! Голос Валентины дрожал так натурально, что у меня при этом сжималось что-то внутри. Она сидела на моей кухне, в моём халате, пила мой чай из моей любимой кружки. И плакала. Три года подряд. Мне было тридцать семь, когда золовка появилась на пороге с двумя сумками и опухшими глазами. Сказала: Геннадий выгнал. Квартира его, прописки нет, идти некуда. Мой муж Костя посмотрел на меня с немым вопросом. А я что? Я кивнула. Родная же сестра мужа. Не на улицу же...

Виктор Павлович позвонил в домофон в четверг, без пятнадцати семь вечера. Я запомнила время, потому что как раз снимала сковородку с плиты. Открыла дверь, а он стоит на лестничной площадке. В рубашке, застёгнутой на все пуговицы. В руках папка. Толстая, картонная, с резинкой и цветными закладками по краю. – Марина Сергеевна, добрый вечер. У вас найдётся пятнадцать минут? Я кивнула. Пригласила на кухню. Он вошёл, снял ботинки у порога, аккуратно поставил их пятка к пятке. И сел за стол, положив папку перед собой...

Звонок раздался в половине одиннадцатого вечера. Я уже укладывала Мишку спать, читала ему про медвежонка, который искал маму. И тут телефон. Муж взял трубку в коридоре. Я слышала только обрывки: «Пап, ну ты чего... Ладно... Разберёмся». Голос у Серёжи был такой, будто ему сообщили о чём-то страшном. Он вернулся в комнату бледный. «Отец говорит, что у него ни копейки. Пенсию задержали, на лекарства нет, за квартиру два месяца долг. Плачет». Серёжа сел на край кровати и потёр лицо ладонями. Мишка уже спал, обняв плюшевого зайца, и я аккуратно вышла из детской...