НУАР-NOIR

Вместо сакуры — вьюга. Вместо кимоно — красная горка, пропитанная потом и кровью. Вместо Дня сурка — вечная зима, от которой не скрыться даже в горячих источниках, где пушистые обезьянки сидят по шею в парящей воде, потому что выбираться на мороз им не хочется до смерти. Это — Япония режиссёра Сэцуро Вакамацу. Не та, что открыточная, не та, что кормит Запад грёзами о дзэн-садах и тихих чайных церемониях. А другая: северная, жестокая, залитая не весенним солнцем, а зимней «снежной слепотой», от которой начинает болеть не только глаз, но и совесть...

Представьте себе: вы приходите в подвал в Лос-Анджелесе. Там душно, пахнет потом и благовониями. Вокруг — люди с закрытыми глазами, они тихо напевают. В центре — девушка с бледным лицом и спокойным, почти гипнотическим голосом. Она говорит, что прибыла из 2054 года. Что мир скоро рухнет. Что только она знает, как спасти избранных. И что для спасения нужно… просто верить. Слушать её голос. Выполнять её просьбы. Не задавать лишних вопросов. Вы бы поверили? Скорее всего, нет. Вы умный, критически мыслящий человек, далёкий от сектантства...

Представьте себе: далёкий 3000 год. Человечество давно расселилось по звёздам, забыло Бога (распятия запрещены), пребывает в состоянии «спонтанного атеизма», как иронично замечаем. И вот в этой безбожной, рациональной, технизированной вселенной, где даже советский серп и молот превратились в музейный артефакт, почти религиозную реликвию, — в этой вселенной снова объявляется Дракула. Но не в замке в Трансильвании, не на парусной шхуне «Деметра» (она же русский «Дмитрий»), а на борту космического буксира «Матер Нет», который дрейфует в пустоте, подобно гробу, забытому на орбите...

Представьте себе Лондон 1820-х годов: чопорный, затянутый в корсеты морали, где даже ножки рояля принято прикрывать чехлами, чтобы не вызывать непристойных ассоциаций. И вот в этот мир, пропитанный евангелическим благочестием и лицемерной стыдливостью, врывается художник, который осмеливается писать обнажённую плоть не как аллегорию, не как абстрактный идеал, а как живую, трепещущую, дышащую реальность. Его имя — Уильям Этти, и его жизнь становится полем битвы между пуританским наследием методизма...