НУАР-NOIR

Представьте себе: 1991 год. По телевизору, который только что перестал быть рупором партии и еще не стал витриной новой жизни, идет мультфильм. Дети рассаживаются поближе к экрану — все-таки «мультик». Но то, что они видят, не похоже ни на «Ну, погоди!», ни на «Ежика в тумане», ни даже на мрачноватые сказки «Союзмультфильма». По экрану бродит пьяное привидение с лицом советского дворника, орет «Шашки наголо!» и роняет слезы в борщ. Алхимик с гордым именем Бобберштейн получает государственную премию за открытие, которое никто не понимает...

Что, если бы Индиана Джонс не гонялся за хрустальными черепами и Святым Граалем, а копался в пустыне в поисках старой пластинки? Что, если бы его напарником был не отец-профессор, а безработный приятель,...

Представьте себе полотно, на котором время не течет, а струится, подобно густому меду, застывая в янтарной вечности. На этом полотне женская фигура, облаченная в струящиеся складки ткани, настолько прозрачной, что она кажется не одеждой, а сгустившимся воздухом, замерла в жесте томной неги. Это не просто изображение, это — заклинание, попытка удержать ускользающий мираж совершенной красоты. Имя этому миражу — Гийом Сеньяк (Guillaume Seignac), французский художник, чье творчество стало одним из последних бастионов уходящей эпохи академизма...

Первое: забудьте про «Лолиту». Набоков хотя бы притворялся, что его роман — о трагедии одержимости. Луи Маль не притворяется. Его «Прелестное дитя» — это взгляд в упор. Двенадцатилетняя Брук Шилдс смотрит в камеру. Она улыбается. Она красит губы. Она торгуется за право провести ночь с незнакомым мужчиной. И она не понимает, что здесь плохого. Потому что она родилась и выросла в борделе. Для неё это — дом. Для вас — кошмар. Но фильм не даёт вам права отвернуться. Он говорит: «Смотри. Это было. Это есть...