НУАР-NOIR

Представьте себе полицейский участок во Флориде начала 1960-х. На стене — карта, испещренная отметками. Серия ритуальных убийств. Жертв находят обескровленными, с вырезанными внутренностями. В воздухе пахнет хлоркой и паническим страхом. Детективы изучают улики, но их мозг словно затуманен — может быть, от жары, может быть, от того, что сегодня суббота, а суббота, как известно, день шабаша. Один из полицейских поворачивается к карте и произносит фразу, которую мог бы произнести только актер из фильма...

Существует ли искусство, в котором время не просто течет, но и сворачивается в кольцо, где прошлое не предшествует будущему, а присутствует в нем как неотменимое инобытие, как вечно гноящаяся рана? Кинематограф, понятый не как движущаяся фотография, но как софийная энтелехия эпохи, есть не что иное, как умное делание самого Времени, выявляющее его эйдос. И в этом умном делании жанр нуара занимает место особое, а именно — место апофатического богословия современной культуры. Нуар не рассказывает историю греха; нуар есть энергия самого греха, явленная в модусе чистой визуальности...

«Они думали, что летят к звёздам, но оказались в ловушке собственного разума». Эту фразу из рекламной кампании фильма «400 дней» (2015) можно было бы счесть обычным голливудским клише — ещё одна история о том, как космос сводит с ума горстку астронавтов. Таких фильмов десятки: от «Соляриса» до «Сквозь горизонт», от «Пандорума» до «Вызова». Но за внешней банальностью здесь скрывается нечто гораздо более тревожное. «400 дней» — это не фильм о космосе. Это фильм о вас. Обо мне. О любом, кто хотя бы раз предпочёл удобную иллюзию неудобной правде...

«Они хотели играть в гангстеров, но в итоге стали шнырями в чужом празднике». Представьте себе фильм, который начинается со сцены в Центральном парке Нью-Йорка, где старшеклассницы — белые, состоятельные, из хороших семей — забавляются в формате, который любой поборник приличий назвал бы неприличным. Они кричат, жестикулируют, используют слова, которые не должны знать. Они играют в «чёрных». Не из злобы, не из насмешки, а из странного, почти антропологического любопытства. Они хотят примерить на себя другую кожу, другой голос, другую судьбу...