Жизнь Без Маски

— Завтра приедет племянник Семёна Игнатьевича. Свататься. Так что готовься, дочка. Эти слова отец бросил, не отрываясь от тарелки, будто говорил про погоду или про то, что корову пора доить. А у Веры внутри всё оборвалось и покатилось куда-то вниз, как ведро, сорвавшееся в колодец. Ей было девятнадцать. И она впервые в жизни поняла, что её собственная судьба ей не принадлежит. Жила Вера в маленьком селе Берёзовка, что притулилось среди полей и перелесков. Девушка тихая, работящая, с длинной русой косой и глазами цвета спелого ореха...

Старый деревянный чемодан стоял у калитки уже третий час. Краска на углах облупилась, металлические замки потускнели от времени, а на крышке кто-то давным-давно нацарапал гвоздём кривые инициалы. Этот чемодан Павел собирал в полной тишине. Не потому, что был глухим, а потому, что говорить было не с кем и незачем. Анна — соседка, что жила через дом, — увидела его утром у автобусной остановки и только головой покачала. Знала она Павла с детства. Тихий, безответный, работящий. И знала Зою, его жену, которая, по правде говоря, женой ему была лишь на бумаге...

— Ты, бабка Агафья, своё уже отжила. Дом твой развалюха, под снос пойдёт. А тебе мы в районе комнатёнку выхлопочем. Согласная? Никодим Петрович сидел напротив меня за столом, развалившись, будто хозяин, и улыбался. Улыбка у него такая — губами растягивает, а глаза холодные, ничего в них живого. Я этого человека двадцать лет наблюдаю и за двадцать лет ни разу тепла в его лице не углядела. — Не согласная, — сказала я и налила себе чаю. Руки у меня, конечно, дрожали. Восемьдесят первый год пошёл, какие уж тут руки...

— Бабушка, а правда, что я дурочка? Нина Власьевна замерла с чайником в руке. Вода уже закипела, крышка подпрыгивала и дребезжала, а она стояла и смотрела на внучку так, будто та сказала что-то на чужом языке. Восьмилетняя Светочка сидела за столом, болтала ногами в стоптанных сандаликах и теребила краешек клеёнки. Глаза опущены. Плечики поджаты. Маленькая, словно нашкодивший воробушек, который ждёт, что его сейчас прогонят. — Это кто ж тебе такое сказал? — Нина Власьевна поставила чайник обратно на плиту...

– С каких это пор ты родную сестру на порог не пускаешь? Голос резанул по тишине двора, и Полина замерла на месте, не успев даже руку с калитки убрать. На лавке под старой яблоней сидела Василина – в городской куртке, с дорожной сумкой у ног, и смотрела на сестру так, будто та была виновата во всех бедах разом. – Вася… – только и выговорила Полина. – Ты откуда? – Оттуда. Из города. Третий час тут сижу, как нищенка под чужими окнами. Дом на замке, ключ ты, видно, с собой таскаешь. С каких пор у нас в Михайловке двери запирать стали? Полина почувствовала, как внутри всё опустилось...

— Тамара Ивановна, вы мне эту тряпку не суйте. Я её на свои деньги покупала, и стелить буду туда, куда захочу. Галина сказала это тихо, но так, что свекровь застыла посреди кухни с половиком в руках. Никогда раньше невестка ей не перечила. Семь лет молчала, кивала, складывала обиду в дальний угол, как складывают на чердак ненужные вещи — авось пригодится, а пока пусть полежит, глаза не мозолит. Дом стоял на краю села, у самой березовой рощи. Большой дом, добротный, муж Галины Степан сам клал фундамент, сам поднимал стены, когда они только поженились...

— Бабушка ваша где? Третий день у калитки не вижу. Заболела, что ли? Надежда подняла голову от грядки и вытерла руку о фартук. Соседка Тамара стояла у забора, опершись на штакетник, и смотрела на неё тем особым деревенским взглядом — вроде бы и с участием, а вроде бы и так, разнюхать, что да как. — Жива бабушка, Тома. Спит много. Годы своё берут. — А-а-а, — протянула соседка и не ушла. Стояла, мяла в руках сорванный лопух. — Сын-то её, Витька, приезжал намедни. На машине новой. Я видала. К дому подъехал, постоял да уехал...

— Мам, а почему чужой дядя спит в моей комнате? Эти слова Нина услышала, когда мыла посуду, и тарелка едва не выскользнула у неё из рук. Вика стояла в дверях кухни, прижимая к груди потрёпанного плюшевого зайца, и смотрела на мать своими большими, серьёзными глазами. В этих глазах не было капризной обиды. В них был самый настоящий взрослый вопрос, на который у Нины не находилось честного ответа. — Не чужой, доченька, — выдавила она, отворачиваясь к окну. — Это гости. Они нам денег дали. Помнишь, я тебе курточку новую обещала к школе? Вот на неё и дали...

— Я уже всё перевёл. Сегодня утром. Эти пять слов Марина услышала спиной. Она стояла у плиты, помешивала кашу для дочки, и сначала даже не поняла, о чём он. А потом ложка замерла в кастрюле, и каша начала медленно подгорать снизу, прилипая к эмали тонкой коричневой коркой. Она обернулась. Сергей стоял в дверях кухни, держался за косяк, будто ему нужна была опора. И смотрел не на неё, а куда-то в сторону холодильника, где висел детский рисунок — три кривых человечка, держащихся за руки. «Мама, папа, я»...

— Брось его подальше в воду, пусть сам выгребает! Не выгребет — значит, не мужик растёт, а кисейная барышня! Эти слова отца Надежда запомнила на всю жизнь. Они прозвучали летним днём на берегу водохранилища, громко, так что обернулись соседи по пляжу...

Чемодан стоял у двери уже собранным. Маленький, бордовый, с потёртой ручкой — Ольга купила его три года назад в надежде, что они будут путешествовать чаще. За три года он выезжал из квартиры дважды. И вот теперь стоял, готовый к третьему разу, а она смотрела на него и понимала, что, кажется, он снова останется дома. Рядом с чемоданом лежал фотоаппарат в мягком чехле. Ольга проверила его утром — зарядила батарею, протёрла объектив, положила запасную карту памяти. Всё было готово. Не готова была только она сама...

Чайная ложка звякнула о край чашки — и этот звук в тишине кухни показался Ольге оглушительным. Она смотрела на сахарницу, которую муж когда-то привёз с какой-то ярмарки, бело-синюю, с отколотым краешком, и думала о том, что вещи живут дольше, чем те, кто их выбирал. Прошло почти три года. А сахарница всё стояла на том же месте, и каждое утро Ольга всё так же машинально тянулась к ней, словно ничего не изменилось. Изменилось всё. За окном шумел майский двор, где-то перекрикивались дети, соседка развешивала бельё...