Рассказы Арианы

Её звали Марина. Мы познакомились в Сочи, в августе, на том пляже где все одинаковые — шезлонги, зонтики, запах крема от загара и чужой музыки из соседних колонок. Она лежала в двух метрах от нас с Лёшкой и читала книгу. Потом уронила её в песок. Я поднял. — Спасибо, — сказала она и улыбнулась. Вот и всё знакомство. Дальше всё получилось само. К вечеру мы уже сидели в кафе на набережной — я, Лёшка и Марина. Она приехала одна, сказала, что просто захотела море. Мы с Лёшкой ехали отдыхать после сдачи проекта, который тянулся полтора года...

В прихожей стояли чужие ботинки. Я смотрел на них секунды три. Может, пять. Большие — сорок пятый, не меньше. У меня — сорок второй. Тёмно-коричневые, кожаные. Один чуть завалился набок. Дорогие ботинки. Не мои. Из комнаты доносился приглушённый голос. Мужской. Потом смех Светы. Тихий. Такой, каким она смеялась, когда ей было хорошо. Я стоял в дверях. Ключ так и был в руке. Шесть лет по полгода на вахте. Сначала Ямал, потом Тюмень. Я считал дни. Отмечал в телефоне. Привозил деньги, подарки, сувениры которые она ставила на полку и никогда не трогала...

Я стоял за финишным барьером с табличкой. Написал от руки — фломастером на картонке от коробки: «Маша, ты лучшая». Она смеялась над этой картонкой перед первым стартом. Говорила: как болельщик из советского кино. Потом просила брать её с собой каждый раз. Десять лет я возил её на соревнования. Вставал в четыре утра — когда старт давали в Лужниках, когда гнали в Коломну, когда летели в Казань на региональные. Брал отгулы, менялся сменами, однажды даже взял отпуск в ноябре — просто потому что в Сочи был полумарафон, а она хотела попробовать юг...

У нотариуса пахло старой бумагой и чем-то казённым. Мать сидела напротив — в новом бежевом пальто, причёсанная, с сумочкой на коленях. Я такой её не видела давно. — Быстро всё оформим, — сказала она. — Делов-то. Я кивнула. Достала паспорт. Дед умер в феврале. Дом в станице под Краснодаром — старый, но крепкий, с садом. Полгектара земли, абрикосы, виноград вдоль забора. Дед сажал его сам, ещё в семидесятых. Я помню, как он подвязывал лозы — медленно, аккуратно, будто разговаривал с каждой веткой...

Она начала в сентябре. Не сразу, не резко — постепенно, за ужином. Сначала просто спрашивала: что понравилось за день, что раздражает, с кем сложно. Я думал — интересуется. Мы давно так не разговаривали. Семнадцать лет брака. Из них последние три — молча. Я отвечал охотно. Даже радовался: вот, наконец-то. Рассказывал про партнёра, про контракты, про то что устал тянуть один. Она слушала. Кивала. Иногда уточняла: — А этот договор — он оформлен на тебя или на компанию? — А если вы разойдётесь с Лёшей — кто останется с клиентами? Я отвечал...