Рассказы Арианы

В прихожей стояли чужие ботинки. Я смотрел на них секунды три. Может, пять. Большие — сорок пятый, не меньше. У меня — сорок второй. Тёмно-коричневые, кожаные. Один чуть завалился набок. Дорогие ботинки. Не мои. Из комнаты доносился приглушённый голос. Мужской. Потом смех Светы. Тихий. Такой, каким она смеялась, когда ей было хорошо. Я стоял в дверях. Ключ так и был в руке. Шесть лет по полгода на вахте. Сначала Ямал, потом Тюмень. Я считал дни. Отмечал в телефоне. Привозил деньги, подарки, сувениры которые она ставила на полку и никогда не трогала...

Я стоял за финишным барьером с табличкой. Написал от руки — фломастером на картонке от коробки: «Маша, ты лучшая». Она смеялась над этой картонкой перед первым стартом. Говорила: как болельщик из советского кино. Потом просила брать её с собой каждый раз. Десять лет я возил её на соревнования. Вставал в четыре утра — когда старт давали в Лужниках, когда гнали в Коломну, когда летели в Казань на региональные. Брал отгулы, менялся сменами, однажды даже взял отпуск в ноябре — просто потому что в Сочи был полумарафон, а она хотела попробовать юг...

У нотариуса пахло старой бумагой и чем-то казённым. Мать сидела напротив — в новом бежевом пальто, причёсанная, с сумочкой на коленях. Я такой её не видела давно. — Быстро всё оформим, — сказала она. — Делов-то. Я кивнула. Достала паспорт. Дед умер в феврале. Дом в станице под Краснодаром — старый, но крепкий, с садом. Полгектара земли, абрикосы, виноград вдоль забора. Дед сажал его сам, ещё в семидесятых. Я помню, как он подвязывал лозы — медленно, аккуратно, будто разговаривал с каждой веткой...

Она начала в сентябре. Не сразу, не резко — постепенно, за ужином. Сначала просто спрашивала: что понравилось за день, что раздражает, с кем сложно. Я думал — интересуется. Мы давно так не разговаривали. Семнадцать лет брака. Из них последние три — молча. Я отвечал охотно. Даже радовался: вот, наконец-то. Рассказывал про партнёра, про контракты, про то что устал тянуть один. Она слушала. Кивала. Иногда уточняла: — А этот договор — он оформлен на тебя или на компанию? — А если вы разойдётесь с Лёшей — кто останется с клиентами? Я отвечал...

Мама говорила это на кухне. Всегда на кухне — за чаем, между делом, как будто речь шла о само собой разумеющемся. — Ириш, ну ты же старшая. Ты справишься. Береги Колю, он младше. Я справлялась. Берегла. Коле было тридцать восемь, когда я в последний раз дала ему денег. Сказал — на три месяца, отдаст в апреле. Апрель прошёл. Потом май. Потом я перестала считать. Я думала — это семья. Так бывает. Старший тянет, младший догоняет. Мама знает лучше. Мама знала. Только не то, что я думала. В банк я пришла по делу отца...

Тем вечером я искал свои ключи. Просто ключи от машины — они куда-то провалились, а Наташа уже уходила на участок, и я полез в её куртку, которая висела ближе всего. Серое пальто на крючке у двери. Я засунул руку в карман — и нащупал телефон. Не свой. Её второй телефон. Тот, про который я не знал. Я стоял у двери дачного домика. За окном Наташа шла по дорожке к грядкам — в резиновых сапогах, с лейкой. Спиной ко мне. Обычный субботний день. Мы приехали на выходные, как всегда приезжали последние восемь лет...

Я купил цветы впервые за три года. Не помню уже — к чему. Просто шёл мимо ларька у метро, увидел белые хризантемы, и что-то щёлкнуло. Купил. Пошёл к её офису. Хотел сюрприз. Двадцать лет я встречал Татьяну с работы. Сначала каждый день, потом реже, потом совсем перестал — машина, пробки, усталость. Жизнь вошла в колею. Ничего плохого — просто колея. Думал, она понимает. Сегодня вышел пораньше. Встал у входа. Цветы за спиной — как в кино. Она вышла в начале седьмого. Рядом с ней был мужчина. Я не знал его...

Свидетельство о праве собственности лежало на столе. Чужое имя в графе «владелец». Я думала, что мы строили это вместе. Двадцать четыре года, общий кредит, общая жизнь. Я работала бухгалтером, он инженером — откладывали, отказывали себе, делали ремонт своими руками. Наша квартира. Так я считала. А два года назад, пока я была в командировке в Рязани, Андрей съездил к нотариусу. Без меня. Переписал всё на мать. Галине тогда было семьдесят четыре. «Чтобы она не волновалась о старости», — объяснил он потом, когда я случайно нашла копию документа в его пиджаке...

Три года прошло. А я до сих пор не могу выбросить старый поводок. Он лежит в ящике прикроватной тумбочки — рядом с его школьным проездным и запиской, которую я нашла уже потом. Синий поводок, потрёпанный, со сломанной пряжкой. Дима чинил её изолентой — дважды, наверное. Я не знала. Я вообще многого не знала. Дима приносил пса три раза. Первый раз — в феврале, в мороз. Рыжий дворняга, худой, в репьях. Дима держал его обеими руками, прижимал к груди — как маленький, хотя ему уже было четырнадцать. Смотрел на меня снизу вверх...

Букет стоил восемьсот рублей. Я выбирал долго — белые хризантемы или розы. Взял розы. Тёмно-красные, длинные. Флорист завернула их в крафт, перевязала лентой. Я нёс их через весь центр, чувствуя себя немного нелепо — сорокачетырёхлетний мужик с букетом в три часа дня. Светлана работала в той компании уже семь лет. Отдел маркетинга, пятый этаж, окна на сквер. Я знал это здание — привозил её сюда в самые первые месяцы, когда она только устроилась. Тогда мы ещё гуляли после её работы, ели мороженое на набережной, смеялись над чем-то, что сейчас уже не вспомнить...

Пластиковый стул в коридоре хирургического отделения был холодным. Я сидела на нём уже три часа, глядя на обшарпанную белую дверь с табличкой «Операционная №2». Стрелка на настенных часах дёргалась с громким, металлическим щелчком. Каждая секунда отдавалась в висках. У Егора был сложный разрыв мениска — неудачно приземлился на тренировке по дзюдо. Хирург предупредил сразу: случай тяжёлый, потребуется установка специальных креплений. Я достала телефон. Экран был тёмным. Ни одного пропущенного звонка...

Судья зачитывала документы монотонно — как меню в столовой. Я сидел и смотрел на свои руки. Левая ладонь — в мозолях с той поры, как устроился на вторую смену. Это было в 2018-м. Данилке тогда было четыре, Серёже — семь. Восемь лет прошло. Я не поднял глаза, когда адвокат Марины встал. Знал, что сейчас будет. Она предупредила ещё через общего знакомого: «Артём, не жди что она будет молчать». Я не ждал. Просто не думал, что будет именно это. — Мой доверитель настаивает на том, что ответчик практически не принимал участия в воспитании детей, — голос был ровный, отработанный...