Рассказы Арианы

В мае он всегда говорил одно и то же. Мы шли по парку — тому самому, у пруда, где утки каждую весну выводили птенцов, — и он останавливался, смотрел на воду и говорил: «Вот так бы и жить. Тихо. Правильно.» Я ждала продолжения. Каждый май. Восемь лет. Продолжения не было. Только утки. Только пруд. Только его рука в моей. Роман не был плохим человеком. Это самое сложное, что я пытаюсь объяснить подругам, когда они спрашивают, почему я не ушла раньше. Он не обманывал. Не изменял. Не кричал. Он просто говорил: «Ещё не время» — и улыбался так, что я снова верила...

Дедушкин стакан стоял там, где всегда — на полке над мойкой. Справа от него стоял второй. Я долго смотрел на него. Потом поставил сумку на пол и прошёлся по комнатам. Дача маленькая — шесть соток, домик в две комнаты, веранда. Дедушка построил её в восемьдесят четвёртом, в год моего рождения. Говорил: «Вместе росли». Умер три года назад, оставил мне. Марина туда почти не ездила — говорила, далеко, неудобно, запах старого дерева раздражает. В мае она вдруг сказала: хочу убраться там, помочь. Я удивился, но не стал спрашивать...

Он сидел на жёрдочке и молчал. Так бывало с ним редко — обычно что-нибудь бормотал себе под клюв, перебирал слова, складывал их в обрывки фраз. Кеша. Зелёный, с жёлтым пятном на лбу, уже немолодой — ему шёл четырнадцатый год. Мы купили его, когда Насте было семь. Настя уехала два месяца назад. В Питер. Насовсем, как я понимала, хотя она говорила — пока попробую. Кеша остался. Первые недели я про него почти забывала. Меняла воду, сыпала зерно — и всё. Разговаривать с попугаем казалось странным, когда не было Насти...

Людмила Ивановна умерла в среду, в половине шестого утра. Я узнала от Марины — сестры мужа. Та прислала сообщение в восемь: «Мама ушла». Без звонка. Без имени. Просто два слова — и дальше молчание. Сергей уже был в дороге. Я собралась за двадцать минут, закрыла квартиру, вызвала такси. Двадцать два года. Столько я знала эту женщину. Я познакомилась с ней в девяносто девятом, когда Сергей привёл меня знакомиться. Людмила Ивановна открыла дверь, оглядела меня — спокойно, без улыбки — и сказала: «Ну заходи»...

Пакет стоял в прихожей с пятницы. Большой, белый, перевязанный атласной лентой — как подарок на свадьбу, только свадьба была три года назад. Галина оставила его у двери, пока нас не было дома. Гоша нашёл, позвонил ей, поблагодарил. Сказал мне вечером: — Мама привезла бельё. Хорошее, говорит. Египетский хлопок. Я кивнула. Галина часто привозила что-нибудь. Банки с вареньем, домашние котлеты в контейнере, однажды — занавески. Занавески мы повесили. Я тогда решила: не из-за занавесок же ссориться. В субботу утром Гоша уехал на тренировку...

Чек был сложен вчетверо. Пожелтевший, с лиловой печатью в углу и цифрами, которые уже ни о чём не говорили. Я держала его в руках и не понимала, зачем он его хранил. Зачем в кармане пиджака, который надевал по праздникам, лежала эта бумажка столько лет. Потом поняла. И от этого стало ещё тяжелее. Тот день я помню плохо. Ноябрь, серый, холодный. Очередь в сберкассе на Садовой стояла до двери — люди платили за квартиру, кто-то снимал деньги, кто-то просто ждал. Я тоже ждала. Стояла с листочком в руке, на котором мама написала, что именно надо сделать, потому что я впервые шла одна...

Её звали Марина. Мы познакомились в Сочи, в августе, на том пляже где все одинаковые — шезлонги, зонтики, запах крема от загара и чужой музыки из соседних колонок. Она лежала в двух метрах от нас с Лёшкой и читала книгу. Потом уронила её в песок. Я поднял. — Спасибо, — сказала она и улыбнулась. Вот и всё знакомство. Дальше всё получилось само. К вечеру мы уже сидели в кафе на набережной — я, Лёшка и Марина. Она приехала одна, сказала, что просто захотела море. Мы с Лёшкой ехали отдыхать после сдачи проекта, который тянулся полтора года...

В прихожей стояли чужие ботинки. Я смотрел на них секунды три. Может, пять. Большие — сорок пятый, не меньше. У меня — сорок второй. Тёмно-коричневые, кожаные. Один чуть завалился набок. Дорогие ботинки. Не мои. Из комнаты доносился приглушённый голос. Мужской. Потом смех Светы. Тихий. Такой, каким она смеялась, когда ей было хорошо. Я стоял в дверях. Ключ так и был в руке. Шесть лет по полгода на вахте. Сначала Ямал, потом Тюмень. Я считал дни. Отмечал в телефоне. Привозил деньги, подарки, сувениры которые она ставила на полку и никогда не трогала...

Я стоял за финишным барьером с табличкой. Написал от руки — фломастером на картонке от коробки: «Маша, ты лучшая». Она смеялась над этой картонкой перед первым стартом. Говорила: как болельщик из советского кино. Потом просила брать её с собой каждый раз. Десять лет я возил её на соревнования. Вставал в четыре утра — когда старт давали в Лужниках, когда гнали в Коломну, когда летели в Казань на региональные. Брал отгулы, менялся сменами, однажды даже взял отпуск в ноябре — просто потому что в Сочи был полумарафон, а она хотела попробовать юг...

У нотариуса пахло старой бумагой и чем-то казённым. Мать сидела напротив — в новом бежевом пальто, причёсанная, с сумочкой на коленях. Я такой её не видела давно. — Быстро всё оформим, — сказала она. — Делов-то. Я кивнула. Достала паспорт. Дед умер в феврале. Дом в станице под Краснодаром — старый, но крепкий, с садом. Полгектара земли, абрикосы, виноград вдоль забора. Дед сажал его сам, ещё в семидесятых. Я помню, как он подвязывал лозы — медленно, аккуратно, будто разговаривал с каждой веткой...

Она начала в сентябре. Не сразу, не резко — постепенно, за ужином. Сначала просто спрашивала: что понравилось за день, что раздражает, с кем сложно. Я думал — интересуется. Мы давно так не разговаривали. Семнадцать лет брака. Из них последние три — молча. Я отвечал охотно. Даже радовался: вот, наконец-то. Рассказывал про партнёра, про контракты, про то что устал тянуть один. Она слушала. Кивала. Иногда уточняла: — А этот договор — он оформлен на тебя или на компанию? — А если вы разойдётесь с Лёшей — кто останется с клиентами? Я отвечал...

Мама говорила это на кухне. Всегда на кухне — за чаем, между делом, как будто речь шла о само собой разумеющемся. — Ириш, ну ты же старшая. Ты справишься. Береги Колю, он младше. Я справлялась. Берегла. Коле было тридцать восемь, когда я в последний раз дала ему денег. Сказал — на три месяца, отдаст в апреле. Апрель прошёл. Потом май. Потом я перестала считать. Я думала — это семья. Так бывает. Старший тянет, младший догоняет. Мама знает лучше. Мама знала. Только не то, что я думала. В банк я пришла по делу отца...