Соседка рассказала

Я стоял в очереди в «Магните» с пакетом гречки и банкой кильки, и мне было всё равно, кто меня обслужит. Касса номер три. Женщина в зелёном фартуке, волосы убраны под кепку, очки на цепочке. Лет шестьдесят. Я выложил товар, она пробила, не поднимая глаз. — Сто двадцать четыре рубля. Сдачу возьмите, — сказала она и протянула мелочь. И вот тут у меня что-то ёкнуло. «Сдачу возьмите». Не «возьмите сдачу», не «ваша сдача». Именно так — с этой странной перестановкой слов, будто сначала про сдачу, а потом про меня...

Я держала бокал с шампанским и улыбалась гостям, когда эта девушка в белой блузке наклонилась к моему уху. — Вы меня не узнаёте, Галина Степановна. А ведь я ваша внучка. Бокал не выпал, но рука дрогнула. Я посмотрела на неё внимательно. Лет двадцать, худенькая, волосы собраны в строгий пучок, как положено в кейтеринге. И глаза. Серые, с зеленцой по краю. Глаза моего сына Кирилла. — Девочка, ты что-то путаешь, — сказала я ровно. — У меня один сын, и детей у него нет. — Есть, — ответила она. И отошла с подносом к другому столу...

— Зоя, ну какой пирог? — Толик стоял в дверях кухни, держал галстук в кулаке, будто пойманную мышь. — Это поминки твоей сестры, а не ярмарка. — Капустный она любила, — сказала я и не обернулась. Руки сами лепили защипы. Мука на фартуке, мука на щеке, я знала, что мука на щеке, и не вытирала. Если вытереть — придётся остановиться. А останавливаться было нельзя. Лида умерла в среду. Сердце. Шестьдесят два года, и ни разу не пожаловалась, даже когда у неё уже синели губы в больнице. Старшая сестра....

Ключ был тёплый. Не от батареи — Гена держал его в кулаке, пока ехал ко мне через весь город, и отдал так, будто медальку вручал. — Держи, Толя. Живи. Маме там хорошо было, и тебе хорошо будет. Я тогда только развёлся. Из своей двушки ушёл с одной сумкой и удочками. Снимать угол в пятьдесят два года — это, знаете, как заново в общагу заехать, только без молодости. — Гена, а с долей как? Квартира-то на двоих наследство. — Да брось ты. Бумажки потом. Ты человек, я человек. Живи. И я поверил. Брат всё-таки...

Он пришёл на похороны моего мужа и сел в самый дальний ряд, как чужой. Высокий, в сером пальто не по сезону, с букетом гвоздик, замотанных в газету. Я его не знала. И никто рядом не знал. — Это кто? — шепнула золовка. Я только плечами пожала. После кладбища он подошёл, помялся, протянул мне руку — тёплую, шершавую. — Соболезную, Вера Степановна. Меня Аркадий зовут. Я с Николаем в шахматы играл. В клубе на Маршала Говорова. Я кивнула, хотя ни про клуб, ни про шахматы за тридцать четыре года брака не слышала...