Золотой день

Алевтина Сергеевна стояла на междугородней автостанции и смотрела на старенький «ПАЗик», который должен был увезти её за четыреста километров от города. Автобус был битком набит дачниками и старушками с тележками. Место Алевтины было у окна, и она уже мысленно устроилась там, подстелив под спину свёрнутую кофту — радикулит давал о себе знать в дождь. До отправления оставалось пятнадцать минут. Она купила в ларьке бутылку воды и пирожок с ливером — скромный дорожный паёк. На ней был лёгкий плащ, ещё...

Похороны назначили на одиннадцать утра. Батюшка попросил подъехать заранее — оформить бумаги, которые не успели оформить в морге. Игорь смотрел в окно электрички на проплывающие мимо перелески, серые коробки садоводств, трубы ТЭЦ, оставшейся за спиной, и думал о том, что смерть отца не стала для него ни ударом, ни облегчением. Она стала странной административной задачей. Он не был в Твери двенадцать лет. Последний раз приезжал ещё на сороковины матери, после чего сухо пообещал отцу помогать деньгами...

В старом доме пахло не смертью, как ожидал Павел, а сухими травами, печным дымом, въевшимся в бревна еще при царе Горохе, и почему-то — антоновскими яблоками. Хотя сезон уже кончился, и никаких яблок в сенях не лежало. Запах, казалось, шел от самих стен, как генетическая память древесины. Павел стоял посреди горницы и не знал, что ему делать с руками. Руки эти, привыкшие к тактильной плитке айфона и рулю "Лексуса", сейчас казались инородными предметами. Он сунул их в карманы брюк-чинос, но тут же вынул — в кармане предательски звякнула связка ключей от съемной квартиры в Москва-Сити...

— Ты это… брезгуешь, значит? — голос Станислава Борисовича дрогнул, хотя он изо всех сил пытался звучать сурово. — Я для неё, понимаешь, последние кровные вбухал, с мужиками на рынке торговался, пока поясница не отнялась, а она — «не поеду». Лена стояла на крыльце собственного, купленного в ипотеку дома, и смотрела на чудо инженерной мысли, перегородившее въезд во двор. Чудо называлось «Москвич-412», цвет «баклажан», год выпуска — примерно тогда же, когда Гагарин сказал «Поехали». Свекор, Станислав...

Сергей Викторович Горелов, начальник отдела снабжения на литейно-механическом заводе, не любил запах в цеху. За двадцать три года работы этот запах — смесь окалины, машинного масла и раскалённого металла — должен был стать родным. Но каждое утро, проходя через пролёт, Сергей Викторович машинально задерживал дыхание, как учила его в детстве покойная мать, когда они бежали мимо мусорных баков к автобусной остановке. Запах был частью ритуала. Частью стабильности. Сегодня стабильность трещала по швам...

Она сказала это, не отрывая взгляда от монитора, и звук ее голоса был похож на грохот ссыпаемой в мусоропровод щебенки. Сухо, жестко и окончательно. — Ты тормозишь развитие отдела. Мне нужен результат, а не твои рефлексии. Илья стоял посреди кабинета и чувствовал себя так, словно его выпотрошили. Не уволили — это было бы честнее. А именно выпотрошили, оставив оболочку стоять навытяжку. Руки, еще минуту назад державшие планшет с годовым отчетом по автоматизации склада, безвольно повисли. В голове стучала только одна мысль: «Пять лет...

Анна никогда не думала, что самая тяжелая битва в её жизни случится не в суде и не в налоговой, а в собственном подъезде, за железную дверь с кодовым замком, которую местные бабушки называли «колясочной». Они с мужем въехали в эту девятиэтажку на окраине спального района в конце августа. Квартира была куплена в ипотеку, под материнский капитал и остатки накоплений, которые съела инфляция. Ремонт делали своими руками, потому что на бригаду денег уже не осталось. Семья с двумя детьми — Ваня, три года,...

Анна никогда не верила в коллективную ответственность. Она верила в договоры, должностные инструкции и Семейный кодекс, который, к слову, знала наизусть, потому что последние десять лет работала юристом в крупном девелоперском холдинге. Ее муж, Сергей, был ее полной противоположностью. Если Анной двигали параграфы и сроки исковой давности, то Сережа двигался исключительно на зове сердца и на просьбах многочисленной родни. Он работал главным инженером на заводе металлоконструкций, носил свитера грубой...

Рука Анны замерла с иглой над бортом пиджака. Тончайшая, почти ювелирная работа. Клиент — известный в городе адвокат, мужчина с брюзгливым характером и привычкой разбрасывать вещи где попало, — умудрился посадить затяжку на спине, даже не заметив как. Анна разгладила ткань, вглядываясь в структуру волокна, и аккуратно подцепила петельку крючком. В её маленькой мастерской, расположенной в цокольном этаже старой пятиэтажки на тихой улочке, всегда царил особый микроклимат. Пахло горячим утюгом, мелом для раскроя и чем-то едва уловимым, пыльным — так пахнут вещи, принесённые из чужих домов...

Бабушка говорила шепотом. Раньше, сколько я себя помнил, она гремела. Гремела кастрюлями на кухне в шесть утра, когда я, двадцатипятилетний оболтус, еще досматривал третий сон в своей комнате-«пенале». Гремела своим командным голосом в трубку телефона, разнося по косточкам председателя ТСЖ. Гремела ключами, возвращаясь из поликлиники с полным пакетом льготных лекарств, и с порога объявляла: «Сережа, не спи! Жизнь проходит!». Она была генералом в юбке. Галина Степановна. Железная леди нашей хрущевки...