Раиса говорит

Дед назвал имя — Алёша — и вышел в огород. Марина осталась с купелью. Она простояла у неё, наверное, с четверть часа. Потом поставила чайник. Чай она не выпила. Смотрела в окно, на грядки, где дед возился с чем-то низким и зелёным — то ли лук, то ли укроп, не разобрать. Спина у него была согнута так, как бывает только у очень старых людей: не усталость, а что-то сросшееся, постоянное. Когда он вернулся, она уже вымыла чашку. — Дед, — сказала она, — Раиса сказала: нужна живая вода. Из колодца, не из крана...

Дед назвал имя — Алёша — и ушёл в огород. Марина осталась у купели одна. Утром она встала раньше всех. Покормила кота, вышла за калитку и остановила первую попутку до райцентра. Водитель спросил, далеко ли. Марина сказала: в церковь. Он больше не спрашивал. Дорога шла через поле. Жито уже поднялось — невысокое, бледно-зелёное, в утреннем свете почти серое. Марина смотрела в окно. Думала о том, что именно скажет. Прокручивала фразы, но ни одна не ощущалась правильной. Как объяснишь батюшке купель...

Купель нашли в самом углу, за старыми лыжами и коробками с ёлочными игрушками. Марина подняла её двумя руками — тяжёлая, деревянная, рассохшаяся по краям. На дне что-то темнело. Она наклонила — не вылилось ничего. Просто след. Высохшая плёнка, коричневатая, почти чёрная. Будто кто-то набрал воды — и забыл. — Деда, — позвала она. — Иди сюда. Дед Егор стоял у слухового окна. Спиной. Смотрел на огород. — Слышу, — сказал он. Не обернулся. Марина поставила купель на пол. Потёрла ладони о джинсы. В воздухе...

Вероника полезла за зимними сапогами. Коробка застряла — пришлось поддеть пальцами край и дёрнуть. Что-то звякнуло, глухо, по стеклу. Она замерла. В глубине антресолей, за пыльным пакетом с ёлочными игрушками, стояла бутыль. Трёхлитровая, из-под сока, стекло чуть зеленоватое. Вероника помнила эту бутыль. Свекровь, Антонина Петровна, пять лет назад, в Крещение, принесла её в дом — только-только поженились с Ильёй. «Вот, деточка, водица освящённая. Надо, чтоб стояла. На здоровье, на мир в доме». Вероника тогда кивнула, сунула на антресоли и забыла...

В погреб я спустилась за квашеной капустой. Март стоял тёплый, снег оседал серыми крупитчатыми сугробами, но под землёй ещё держался холод — густой, пахнущий сырой глиной и старыми берёзовыми вениками. Я потянулась к полке, где стояла тяжёлая дубовая кадка, и замерла. В углу, прислонённое к стене, сидело прошлогоднее чучело. Оно обмякло за год — ситцевый сарафан набился пылью и мышиным гнездом, голова из соломы сплющилась в один бок, и только глаза остались прежними: два уголька, крепко пришитые суровой ниткой...