Раиса говорит

Вероника полезла за зимними сапогами. Коробка застряла — пришлось поддеть пальцами край и дёрнуть. Что-то звякнуло, глухо, по стеклу. Она замерла. В глубине антресолей, за пыльным пакетом с ёлочными игрушками, стояла бутыль. Трёхлитровая, из-под сока, стекло чуть зеленоватое. Вероника помнила эту бутыль. Свекровь, Антонина Петровна, пять лет назад, в Крещение, принесла её в дом — только-только поженились с Ильёй. «Вот, деточка, водица освящённая. Надо, чтоб стояла. На здоровье, на мир в доме». Вероника тогда кивнула, сунула на антресоли и забыла...

В погреб я спустилась за квашеной капустой. Март стоял тёплый, снег оседал серыми крупитчатыми сугробами, но под землёй ещё держался холод — густой, пахнущий сырой глиной и старыми берёзовыми вениками. Я потянулась к полке, где стояла тяжёлая дубовая кадка, и замерла. В углу, прислонённое к стене, сидело прошлогоднее чучело. Оно обмякло за год — ситцевый сарафан набился пылью и мышиным гнездом, голова из соломы сплющилась в один бок, и только глаза остались прежними: два уголька, крепко пришитые суровой ниткой...

Лариса поднялась на автобус в шесть утра. В салоне пахло сыростью и дешёвым табаком — трое мужиков дремали на заднем сиденье, возвращаясь с ночной смены. Она села у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывал серый апрельский лес, голый и мокрый после вчерашнего дождя. В сумке у ног лежал узелок с пшеницей. Крупное зерно, чистое — сама перебирала вечером, отделяла сор. Традицию эту ещё бабка соблюдала: на Радоницу ходить на погост и сыпать зерно. Птицы поклюют — значит, душа приняла помин, значит, всё ладно, всё по-людски...

Петух замолчал в понедельник. Я вышла на крыльцо затемно, как всегда, с миской тёплого пшена. Свекровь ещё не вставала — её смена на кухне начиналась позже. Воздух был синим и густым от тумана. Я поставила миску у сарая. Подождала. Тишина стояла такая, что слышно было, как мышь скребётся под половицей в сенях. Петух сидел на насесте, втянув голову в перья. Красный гребень его свешивался набок, будто увядший лист. Я позвала — он не шелохнулся. Только глаз блеснул, чёрный и круглый, как пуговица. — Ну, не хочешь, не пой, — прошептала я...

Ирина сняла наличники ещё до переезда. Старые, синие, доски рассыпались в руках. Григорий сказал: «Дом крепкий, двор большой, а забор подлатаем». Костя сразу побежал на дальний конец участка, туда, где заросли полыни и крапивы сходились клином к соседскому штакетнику. Мать окликнула его уже от калитки — и услышала звонкое: — Мам, тут кол стоит! Ирина тогда не придала значения. Кол и кол. Может, для подвязки помидоров или старый штакетник. Но вечером, когда вещи уже стояли в комнатах, она вышла в огород одна...

Денис закурил на балконе, стоя в одних трусах и футболке. Утро выдалось парным, душным, небо заволокло серой пеленой. В квартире было тихо, только на кухне гудел холодильник. Мать уехала в деревню неделю назад — проведать могилы и поправить покосившийся забор на старом участке. Он остался один, и давящая пустота трёхкомнатной квартиры давила на виски. Надо было разобрать кладовку. Он обещал матери ещё в прошлом году. Денис щелчком выбросил окурок в пустую банку из-под горошка и пошёл в коридор. Дверь кладовки открылась с натужным скрежетом...

Прядь Катя услышала звук удара раньше, чем крик. Глухой, тяжёлый — так падает мешок с картошкой на землю. Она обернулась. На пешеходном переходе, прямо посреди зебры, лежал человек. Одна нога в чёрном ботинке была вывернута под немыслимым углом. Рядом замерла белая «Газель». Катя стояла и смотрела. Из рук выпал пакет с тетрадями — разлетелись по асфальту, намокли в осенней слякоти. Она слышала свой собственный голос, повторяющий чьё-то имя — ей показалось, мужчина был кем-то знакомым. Водитель выскочил из кабины...

Глава 1. Чердак и сундук Кира стянула с головы платок и вытерла пыль со лба. Чердак бабушкиного дома дышал июньской духотой. Сквозь слуховое окно косым столбом падал свет, и в нём танцевали пылинки — точно призраки старой муки, рассыпанной здесь полвека назад. Бабушка Анна Ивановна ушла месяц назад. Седьмого мая остановилось сердце. Десятого были похороны. А теперь Кира разбирала вещи — не потому, что торопилась продать дом, а потому что не могла иначе. Вещи звали. В каждой кофте, в каждой пожелтевшей скатерти оставался голос бабушки...

Я залезла в чулан за банками под соленья. Огурцы в этом году не удались — взорвались три банки, и Вадим пилил меня за грязную кладовку. Остатки рассола липко стянули пальцы, когда я отодвигала старый эмалированный таз. Оно лежало в углу, на пыльной газете «Правда» пятнадцатилетней давности. Веретено. Я сразу узнала его. Бабушка Вера пряла на нём ещё в начале двухтысячных, сидя в своём деревянном доме на краю посёлка. Мне было девятнадцать, когда она умерла. Помню, как держала её за руку — сухую, горячую, с синими жилками...

Людмила разорвала коричневый упаковочный пакет. Изнутри пахнуло тёплой шерстью — и сразу казённым холодом. Те же четыре пары носков, что она месяц вязала по вечерам, лежали нетронутыми. Серая, грубая шерсть, которую она выбирала на рынке у старой торговки — «солдатская, ноская». И поверх — листок в клетку, исписанный знакомым летящим почерком. Она не стала читать сразу. Села на табурет в прихожей, положила посылку на колени. Мимо прошёл кот, задел хвостом её лодыжку, мяукнул. Людмила не шевельнулась...

Зеркало привезли в субботу. Я сама вызвалась его забрать — тёти Верина квартира стояла пустая уже полгода, и двоюродный племянник, наконец, нашёл время разобрать вещи. Тяжёлое, в тёмной дубовой раме, с лёгкой рябью по самому краю амальгамы. Старинное. Тётя Вера говорила, что это приданое её матери, ещё с тысяча девятьсот десятого года. Дмитрий поморщился, когда я его вносила, замотанное в старое одеяло: — Опять хлам тащишь. Я не ответила. Повесила в спальне, над комодом. Рядом с моей шкатулкой и старой лампой под зелёным абажуром...

Чугунок стоял на плите уже минут пятнадцать. Юлия смотрела на него, привалившись плечом к дверному косяку, и молчала. Крышка мелко подрагивала, из-под ободка выползал пар — жиденький, какой-то неуверенный. Такой пар бывает, когда крупа не хочет брать воду. Когда внутри что-то не так. Она это чувствовала. Ещё до того, как открыть крышку. Пахло горелым. Юлия выключила огонь, повернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Май. Солнце шпарит уже вовсю, на тополях набухли почки, а у неё на плите четвёртая попытка за четыре месяца...