Простые рецепты

Анна Сергеевна Волжанина стояла у окна, на двадцать третьем этаже, и смотрела вниз — на огни вечерней Москвы. Город внизу переливался, искрился, словно кто-то рассыпал пригоршню драгоценных камней. Ей пятьдесят два года, и каждый из них оставил свой след – не морщинами на лице, а закалкой в душе...

Валентина Ивановна узнала о беременности невестки последней. Не потому что скрывали - просто не подумали сказать сразу. Сын позвонил через три недели после того, как они сами узнали, и то - будто между прочим, в конце разговора про совсем другое: «Да, мам, и вот еще. Соня ждет ребенка. В июне должен быть». Валентина тогда сидела с телефоном и долго смотрела в стену. На стене висел календарь с котятами - август, рыжий котенок в корзине. Она смотрела на этого котенка и думала, что надо радоваться. Что она и радуется...

Марина всегда считала себя человеком трезвым. Не в смысле - не пьющим, хотя и это тоже. А в смысле - без иллюзий. Она не ждала принца, не верила в любовь с первого взгляда и искренне полагала, что все эти истории про «встретились глазами и поняли» - для романов и слабонервных. Поэтому, когда она влюбилась в Дениса неожиданно, почти против воли - это выбило её из колеи сильнее, чем всё, что случалось с ней до этого. Даже сильнее, чем увольнение. А увольнение тогда было ещё то. А увольнение тогда было ещё то...

Я никогда не умела варить варенье. Мама моя - человек городской, из тех, кто покупает джем в супермаркете и искренне не понимает, зачем тратить целый день на кухне, когда на полке в магазине стоят десятки банок на любой вкус. Так что варенье для меня всегда было чем-то далёким - бабушкиным, деревенским, немного сказочным. А вот Зинаида Павловна варила варенье каждое лето. Обязательно. Как ритуал, как молитва, как что-то, без чего лето было бы неправильным, незаконченным. Крыжовниковое, смородиновое, из белой черешни с лимоном...

Марина узнала об измене в среду, в половине восьмого вечера, когда разогревала суп. Телефон мужа лежал на столе экраном вверх - он всегда так оставлял, без задней мысли, потому что никогда раньше не было причин прятать. Сообщение пришло с незнакомого номера, но Марина не читала чужих сообщений - просто случайно скользнула взглядом, потому что телефон был рядом, а сообщение высветилось полностью. «Сегодня не смог приехать? Я ждала. Соскучилась». Марина стояла у плиты и смотрела на эти слова. Суп кипел...

Зинаида Ивановна всегда была уверена в одном – всё должно быть правильно. Правильная одежда. Правильные слова. Правильное воспитание детей. И, даже, правильный выбор спутника жизни для сына – вот её кредо. Много лет она заведовала районной библиотекой. За это время у Зинаиды Ивановны выработалась почти сверхъестественная привычка: взглянет на человека – всего три секунды, не больше, – и уже, кажется, всё о нём знает. Или, по крайней мере, думает, что знает... А разница, кажется, не такая уж и большая...

Валентина Степановна всю жизнь прожила в маленьком городке Вязники, где все знают всех, где соседи через забор передают не только огурцы с грядки, но и чужие секреты. Она была женщиной крепкой, работящей, из тех, что встают в пять утра и ложатся за полночь, и считают это нормой, а не подвигом. Вырастила сына одна - муж ушёл, когда Костику было семь лет, ушёл тихо, без скандалов, просто собрал чемодан и уехал в Екатеринбург к другой женщине. Валентина не плакала на людях. Только соседка Зоя Петровна...

Павел вернулся в родное Заречье в конце мая, когда луга уже налились густой зеленью, а в воздухе витал запах влажной землей и первых цветов. Вернулся не потому, что соскучился - соскучиться по месту, которое всю жизнь считал клеткой, было невозможно. Вернулся потому, что больше некуда было идти. Столица выплюнула его тихо и без лишних слов, как выплевывают косточку от вишни - буднично, не глядя. Двенадцать лет он строил там что-то похожее на жизнь: карьера в рекламном агентстве, съемная квартира...

Антон припарковался кое-как, наполовину влезши на бордюр, и уже тянулся к замку зажигания, когда телефон задрожал на торпеде. Мать. Он нажал отбой - не со зла, просто потом, потом, сейчас ещё пятнадцать минут до летучки, надо успеть выпить кофе. Телефон снова задрожал. Он сбросил ещё раз и убрал в карман. Мать звонила редко - раза три-четыре в месяц, не больше. Он всегда перезванивал, но не сразу. Сначала дела, потом дети, потом Марина со своими вопросами, и к тому времени, когда он наконец садился звонить, бывало уже половина одиннадцатого...

Лариса узнала обо всем случайно. Не из его уст - он никогда бы не решился. Не от подруг - они берегли её, как берегут надтреснутый фарфор. Она узнала из письма, которое нашла в кармане его старой куртки, когда разбирала вещи для отдачи в церковный приход. Письмо было написано от руки, мелким неровным почерком, каким пишут люди, которые давно отвыкли держать ручку. Листок в клетку, вырванный из обычной тетради. Без даты. «Катя, я не могу больше молчать. Я думаю о тебе каждый день. То, что случилось между нами той осенью - это не ушло...

Витька Самохин вернулся домой в пятницу вечером, когда мать уже накрывала на стол. Зашел, бросил рюкзак в коридоре, шнурки не развязал - стянул кеды об угол тумбочки, так что один полетел под вешалку, другой застрял в дверях. На кухне не задержался, только мельком заглянул, сказал «привет» - и сразу в комнату. «Витя, руки помой!» - крикнула мать вдогонку. Он не ответил. Нина Павловна вздохнула, вытерла руки о полотенце и пошла за сыном. Витьке шел шестнадцатый год, и с некоторых пор этот год стал для неё, пожалуй, самым трудным за всё время, что она его растила...

Звонок пришел в половине восьмого утра, когда Светлана ещё не успела выпить кофе. Номер был незнакомый - московский, с кодом, который она не сразу узнала. «Это Светлана Игоревна Пересыпкина?» - спросил вежливый женский голос. «Да». «Вас беспокоят из нотариальной конторы. По делу наследства Кузнецова Ивана Петровича. Вы указаны в завещании. Когда вам удобно подъехать?» Светлана опустилась на стул. За окном было пасмурное октябрьское утро. На плите остывал чайник. Кот Рыжик ходил по кухне и требовал завтрака, задирая хвост трубой...