Просто Папа и Василиса

У отца в нижнем ящике серванта лежал старый альбом. Толстый, коричневый, с потрескавшимися углами и мутной плёнкой на страницах. Его не доставали каждый день, не показывали гостям, не ставили на видное место. Он просто лежал там, под стопкой открыток, квитанций и старых гарантийных талонов, будто вещь, про которую все забыли, но выбросить почему-то нельзя. Паша нашёл его случайно. Он искал ножницы, чтобы вырезать из журнала картинку для стенгазеты. Мама сказала: — Посмотри в серванте, в нижнем ящике...

В кабинете у Нины Павловны живой уголок был у самого окна. Там, где зимой на стекле собирались белые узоры, а весной первыми появлялись лужицы от растаявшего снега на подоконнике. На длинной деревянной тумбе стоял аквариум. Вода в нём была чуть зеленоватая, с пузырьками от маленького компрессора, который гудел так тихо, будто в классе кто-то всё время шептал. В аквариуме жили гуппи, две полосатые рыбки, которых все называли “тиграми”, и один сомик. Сомика почти никогда не было видно. Он сидел где-то под камушком и выползал только тогда, когда в классе уже никого не оставалось...

На кухне у бабушки утро всегда начиналось раньше всех. Ещё темно в окне, ещё дворник не скребёт лопатой по асфальту, ещё в комнате пахнет тёплым одеялом и сном, а на кухне уже слышно: щёлкнула конфорка, зашипел чайник, скрипнула дверца буфета. И потом — самый тихий звук. Ш-ш-шурх. Бабушка снимала с календаря вчерашний листок. Календарь висел возле стола, рядом с выключателем. Толстый в начале года, пухлый, тяжёлый, он к декабрю становился почти прозрачным — будто время само худело, отрываясь по одному дню...

После ужина на кухне всегда оставалось одно и то же: тарелки с тонкими разводами от супа, алюминиевые ложки, стакан с недопитым чаем и крошки на клеёнке. Клеёнка была старая, с красными маками, местами потёртая до белёсых пятен. Если провести по ней ладонью, под пальцами чувствовались маленькие бугорки — хлебные крошки, соль, сахар, всё, что за день просыпалось и прилипало к ней. Витя терпеть не мог этот вечерний порядок. Не сам ужин — ужин как раз был нормальный. Картошка с котлетой, чай, иногда варенье из банки, если мама была в хорошем настроении...

Радиорубка находилась на втором этаже, рядом с учительской, за неприметной дверью с облупившейся табличкой. Внутри всегда пахло пылью, тёплыми проводами и чем-то металлическим. На столе стоял микрофон на тяжёлой круглой подставке, рядом — серый усилитель с круглыми ручками, коробка с кнопками и старенький магнитофон, который иногда заедал так, что песня начинала тянуться жалобно и смешно. Для большинства учеников это была просто закрытая комнатка. Проходили мимо — и всё. А для Андрея она с первого дня стала почти кабиной самолёта...