Просто Папа и Василиса

Нина всегда ставила чайник чуть раньше, чем надо. Не потому что торопилась — просто ей нравилось, когда на кухне появлялся звук, который не требует участия: тихое шипение, легкий свист, потом — щёлк, и в комнате будто становилось на два градуса уютнее. Кухня у неё была маленькая, привычная до каждой царапины. На столе — клеёнка с лимонами, в углу — баночка с сахаром, где ложка всегда торчит как флажок. У окна — герань, которую Нина таскала с собой при каждом переезде и которая однажды пережила зиму в холодной квартире, когда батареи были еле тёплые...

Он шёл осторожно. Не потому что был трусом — просто зима всегда учила его не спешить. Лось ступал по замёрзшей реке, как по чужому дому: проверяя, прислушиваясь, доверяя памяти, а не азарту. Лёд казался крепким, серо‑белым, припорошенным свежим снегом, будто всё здесь давно и навсегда. А потом был звук. Не треск — хруст, глухой и короткий, словно кто‑то сжал сухую ветку в ладони. И мир под ним ушёл вниз. Вода приняла его сразу, без паузы. Холод ударил не в тело — в дыхание. Он рванулся, инстинктивно,...

Он шёл аккуратно. Не бежал, не геройствовал и не лез «чуть выше, чем можно», как это делают в роликах, где под музыку в десять секунд помещают целую гору. Он шёл по‑человечески — медленно, с короткими остановками, с глотком воды из мягкой фляги, с привычкой слушать дыхание, будто оно могло подсказать, где грань. Камчатка вообще не про скорость. Она про уважение. Про то, что в рюкзаке всегда должны быть сухие носки. Про то, что молнию на куртке лучше застегнуть до конца. Про то, что даже тишина здесь смотрит на тебя внимательно, как взрослая женщина, которая видит насквозь и не говорит лишнего...

В этом доме соль всегда стояла отдельно. Не в солонке, как у людей, не в маленьком пакетике, который живёт возле плиты и исчезает незаметно, а в стеклянной банке с притёртой крышкой — тяжёлой, как разговор, который всё время переносили. Банка стояла на самой верхней полке кухонного шкафа, туда, куда без табуретки не дотянуться, даже если вытянуться на цыпочки и на секунду поверить в чудо. Стекло было мутным, будто нарочно сделанным так, чтобы не показывать, что внутри. На крышке — бумажная наклейка, выцветшая, с ровным маминым почерком: «На праздник»...

В деревне его знали все. Колодец стоял чуть в стороне от дороги, под старой ивой, которая скрипела по ночам так, будто вздыхала вместе с теми, кто не спал. Доски вокруг были потемневшие, верёвка — лоснящаяся от сотен ладоней, а ведро — тяжёлое, железное, с вмятиной на боку. Колодец был старый, ещё дедовский. Говорили, что вода в нём холодная даже в июле и мягкая, без привкуса железа. Раньше никто особенно не задумывался о нём — ходили, набирали, несли домой, и только в жару у колодца задерживались:...

Ночь была из тех, что не пугают, а просто молчат. Без ветра, без шорохов — тёмная, плотная тишина, будто кто‑то накрыл мир тяжёлым пледом и аккуратно подоткнул края, чтобы ни один звук не выбрался наружу. Человек шёл по дороге, держа в руке фонарь. Старый, металлический — не модная пластиковая «пищалка», а тяжёлый, надёжный. Корпус тёплый от ладони, ободок поцарапанный, стекло чуть мутное, как если бы фонарь тоже устал смотреть на одно и то же. Свет у него был ровный, мягкий, домашний — такой, как...

Вечер был до смешного обыкновенным — из тех, когда день просто заканчивается, и ты валишься с ног. На кухне пахло средством для мытья посуды и чуть‑подгоревшими тостами, которые так и остались лежать в тарелке — никто не захотел. На кухонном столе осталась кружка с чаем и ложкой: Сергей размешивал мёд, да так и ушёл спать, не убрав за собой. Марина прошлась по квартире так, как ходят люди, у которых в голове включён режим «проверить всё». Плиту — щёлк. Чайник — выключен. Окно в зале — прикрыто...

В семье всё смешное начинается почти одинаково: кто-то ещё не успел разуться, чайник уже шумит, на столе — крошки от печенья, и тут ребёнок выбегает из комнаты с какой-нибудь находкой и объявляет её самым важным открытием на свете. В тот вечер у них тоже было «обычно». Пятница. Папа разулся у двери и, не снимая куртки, успел спросить: — Ну что, рыцарь мой, кто сегодня победил садик? Мама, Лера, поставила на плиту кастрюлю с гречкой — «на завтра, чтобы утром не носиться». Деревянная ложка лежала...

У неё всегда были списки. Список дел на утро — прикреплён магнитом к холодильнику, рядом с рекламным магнитиком службы доставки, которую она попробовала один раз и потом ещё долго корила себя за лишние траты. Список покупок — аккуратно сложен в кошельке, в кармашке рядом с картой, чтобы, не дай бог, не вытащить его у кассы скомканным. Список мыслей — в голове. Самый утомительный. Самый длинный. И единственный, который не заканчивается никогда. Она просыпалась раньше будильника, потому что внутренний голос уже начинал перекличку: — Встать...

Вечером всё было как обычно — именно это и пугает сильнее всего. Обычность. Тёплый свет на кухне мягко разливался по столу, делая её спокойной и домашней. Чайник, который не свистит — он у неё электрический, без привычного «ууу», зато с маленькой красной лампочкой, как глазок. Кран подкапывал — тонко, терпеливо, как всегда. Батарея вздыхала редкими переливами, будто напоминала о себе: «Живу». На табурете у стены лежало аккуратно сложенное полотенце — ещё советское, плотное, с выцветшими синими полосками...

Она стояла в коридоре и держала ключи в руке дольше, чем нужно. Связка была тёплой — она сжимала её в ладони уже минуту, может, две, как сжимают нитку, чтобы убедиться: она настоящая и не оборвётся. Металл тихо звякнул, когда ключи сдвинулись. Дверь была обычная, светлая, с едва заметной царапиной возле глазка. Она помнила, откуда она взялась: бывший муж когда‑то затаскивал в квартиру шкаф и задел угол, потом ругался, потом виновато замазывал эту полосу белой краской, и всё равно она проступала, как старый шрам...

Он вышел на лёд так же буднично, как и десятки раз раньше — без лишних мыслей. Куртка застёгнута до подбородка, молния немного заедает на самом верху — он дёрнул её чуть сильнее, и металл неприятно скрипнул. Термос в рюкзаке слегка стукнул о спину, в кармане — пачка салфеток и мятная конфета «на всякий случай». Пешни не взял — зачем, он же тут каждый год. Это утро началось на кухне. Там ещё пахло хлебом. Наташа резала бутерброды тонко, «чтобы не разъедаться», и всё равно положила ему два — привычка заботиться, как привычка ругаться...