Просто Папа и Василиса

Из ванной тянуло странным запахом — не мылом, не шампунем и даже не сыростью, которая обычно жила между трубами и старым ковриком. Пахло чем-то резким, кислым, аптечным. Будто кто-то развёл в тазике лекарство для целой квартиры и забыл закрыть крышку. Дверь была плотно занавешена старым одеялом. Снизу, у самого порога, пробивалась тонкая красная полоска света. От этого ванная казалась не ванной, а тайной комнатой, куда взрослых пускают не всегда, а детей — тем более. — Люська, не лезь! — сказал изнутри Сашка...

На почте пахло клеем и газетной краской. Возле стены стоял деревянный стол, к которому цепочкой были привязаны ручки с обкусанными колпачками. На подоконнике лежали бланки телеграмм, а над окошком висела табличка с аккуратными буквами: “До востребования”. Надя эту табличку знала теперь лучше, чем расписание уроков. Раньше почта была для неё просто местом, куда мама посылала оплатить квартиру или купить конверт бабушке. Очереди, старушки с квитанциями, сердитая женщина за стеклом, запах сургуча и пыльных газет — всё это казалось скучным взрослым миром, куда дети заходят только по поручению...

Отец приходил домой всегда одинаково: сначала в прихожей скрипела дверь, потом на коврик падала тяжёлая сумка, потом в квартире появлялся запах, который Серёжа узнавал раньше голоса. Металл. Машинное масло. Холодный воздух цеха. Ещё немного — табак, которым пропитывались заводские курилки, хотя сам отец курил редко. — Я дома, — говорил он негромко. И мама из кухни отвечала: — Раздевайся, ужин грею. Отец снимал ватник, вешал его на крючок возле двери, расшнуровывал ботинки и долго мыл руки в ванной...

Красный галстук в тот день лежал на Витькиной груди так ровно, будто был не тканью, а знаком: теперь ты уже не просто ученик четвёртого “Б”, который бегает по коридору и забывает сменку в раздевалке. Теперь ты пионер. Значит, держись прямее, отвечай громче, не тяни руку после всех и не делай вид, что не заметил бумажку под партой. Витька стоял в школьном актовом зале среди таких же ребят, как он сам, и пытался не чесать шею. Воротник новой белой рубашки тёр кожу, волосы после маминой расчёски лежали...

У бабушки в шкафу была жестяная коробка, которую все внуки знали лучше, чем расписание уроков. Она стояла на верхней полке, за стопкой выглаженных наволочек, рядом с маминым старым школьным альбомом и пакетом, где хранились пуговицы “на всякий случай”. Коробка была круглая, потертая по краям, с выцветшими цветами на крышке. Когда её открывали, она тихо скрипела, будто каждый раз нехотя соглашалась выпустить наружу маленький праздник. Внутри лежали леденцы. Не шоколадные конфеты в блестящих фантиках, не дефицитные батончики, не вафли в бумажной обёртке...

Справка лежала в дневнике между страницами так осторожно, будто была не бумажкой, а настоящим спасением. Тонкая, чуть помятая, с круглой синей печатью, подписью врача и главными словами, которые Лариса перечитала уже раз десять: «Освобождена от занятий физкультурой на две недели». Две недели. Целых две недели без бега вокруг зала, без прыжков через козла, без каната, на который она всё равно не могла залезть выше второго узла. Без этого ужасного момента, когда все уже сдали норматив, а она ещё красная, запыхавшаяся, с прилипшей ко лбу чёлкой, тащится последней и слышит за спиной смешки...

Во дворе за третьим подъездом стоял бетонный столик с нарисованной шахматной доской. Краска на клетках давно облезла: чёрные квадраты посерели, белые потемнели от дождей, а по краям кто-то выцарапал гвоздём имена, стрелки и одно неприличное слово, которое дворничиха тётя Зина каждую весну пыталась замазать известкой. Рядом стояли две низкие скамейки. Одна качалась, если садиться на край. Вторая была крепкая, но занозистая. Под столиком почти всегда лежали шелуха от семечек, окурки и сухие листья, которые ветер загонял туда даже летом...

У Тани дома была красная папка с завязками. Она лежала в серванте, на верхней полке, рядом с хрустальной вазой, которую доставали только по большим праздникам. Папку не прятали, но и просто так не трогали. Как будто это была не папка, а семейная драгоценность. Внутри лежали грамоты. За отличную учёбу. За первое место в конкурсе чтецов. За активное участие в сборе макулатуры. За победу в школьной олимпиаде по математике. За аккуратное ведение дневника. Бумага у грамот была плотная, жёлтоватая, с красными буквами и печатями...

В их дворе новости расходились быстрее, чем запах жареной картошки из открытых форточек. Стоило кому-то купить новый велосипед, привезти из города красивый портфель или достать финские сапоги, как уже к вечеру об этом знали у песочницы, у качелей, возле мусорных баков и даже на лавочке у третьего подъезда, где сидели бабушки с вязанием и семечками. Но когда у Ковалёвых из второго подъезда появился цветной телевизор, двор будто на несколько дней забыл обо всём остальном. Его принесли вечером, осторожно, вдвоём: дядя Гена, отец Тани, и какой-то усатый мужчина в кепке...

У школьной теплицы была своя погода. Даже когда во дворе лежал серый, слежавшийся снег, у неё под стеклянной крышей пахло мокрой землёй, деревянными ящиками, старыми тряпками и тёплой водой из ржавой лейки. Стёкла запотевали изнутри, по ним медленно сползали капли, а в углах стояли ведра, палки, мешки с землёй и какие-то банки, которые никто не решался выбросить: вдруг пригодятся. Витька эту теплицу не любил заранее. Ещё до того, как их туда отправили. В кабинете биологии было тепло и скучно. На...

В автобусе пахло мокрой шерстью, холодным железом поручней и чьей-то авоськой, из которой торчал длинный батон. Двери закрывались с тяжёлым вздохом, люди качались на поворотах, держась кто за ремни, кто за спинки сидений, а возле средней двери на металлической стойке висел компостер — красный, поцарапанный, с тугой ручкой. Витя этот компостер не любил. Не то чтобы он мешал. Просто с ним всегда была одна и та же история. Мама доставала из кошелька тонкий бумажный талончик, протягивала Вите или пробивала...

В школьном коридоре пахло мастикой, мокрыми пальто и свежей гуашью. У окна сохла стенгазета с неровными буквами, возле учительской стоял высокий фикус в облупленном деревянном ящике, а из актового зала доносился скрип стульев — там готовились к торжественной линейке. Витя пришёл раньше обычного и сразу пожалел об этом. Ему выдали белые перчатки. Не новые — конечно, но целые. На большом пальце у одной была аккуратная штопка, а на второй возле запястья торчала нитка. Перчатки пахли шкафом, мелом и чем-то ещё, что бывает у вещей, которые много лет достают только по особым случаям...