Просто Папа и Василиса

В девяностые у школы было два времени года: «холодно» и «ещё холоднее». В сентябре по утрам уже тянуло сыростью с реки, в карманах шуршали бумажные рубли, а в коридорах пахло мелом, мокрыми куртками и тем самым лаком для пола, который не выветривается, кажется, никогда. А у Оли было ещё одно время года — «линейка». Она знала: как только вахтёрша тётя Зина начнёт расставлять в фойе табуретки для учителей, как только где‑то за стенкой заскрипит старый микрофон и кто‑нибудь принесёт магнитофон «Весна» в потрёпанной сумке — значит, сегодня опять будет сцена...

Алина проснулась не от будильника. Её разбудил запах — резкий, знакомый до боли: плавленый пластик и сырая гарь. Сначала она подумала, что кто‑то на кухне оставил на плите кастрюлю. Потом — что где‑то внизу опять палят мусор. Но запах был слишком близко, слишком густой. И почти сразу — приглушённый, хриплый крик из подъезда: — Люди! Выходите! Пожар! Алина рывком поднялась, натянула на себя халат, схватила телефон и уже на ходу, почти не попадая в рукава, сунула ноги в тапки. Дверь в коридор открылась — и в неё сразу ударило тёплым дымом, будто подъезд стал печкой...

Я не помню, как выглядели многие взрослые из моего детства — лица стираются, имена путаются, — но я до сих пор помню звук школьного звонка в девяностых: он был не «динь‑динь», а как будто металлический крик, который рвал тишину коридоров и, вместе с ней, твоё спокойствие. Утро было мокрое — то ли ноябрь, то ли март, в моей юности они были одинаковые: серое небо, кашица под ногами, и в каждом пакете у каждого ребёнка — сменка. У меня сменка была в пакете с надписью «Марианна», потому что в магазине тогда пакеты не «покупали» — их берегли, складывали, стирали, сушили, а потом снова носили...

Тот вечер ничем не отличался от сотни других: обычный ужин, игрушки под ногами и усталость после дня — именно поэтому потом вспоминать было особенно тяжело. Анна стояла у кухонного стола и пыталась навести порядок в том хаосе, который появляется сам собой, стоит тебе всего на минуту отвернуться: чек из аптеки, два фломастера без колпачков, крышка от баночки с детским пюре, игрушечная машинка, и ключи — как всегда, там, где им не место. Савва, её двухлетний ураган в носках с динозаврами, катался по полу на коленях и «ремонтировал» игрушечную дрель...

Это была такая прогулка, про которую потом говорят: «Да мы всего на десять минут вышли…» Ирина помнила каждую мелочь — как солнце липло к асфальту, как пахло нагретыми липами и новой краской на детской площадке, как Егор, её девятилетний сын, подпрыгивал на месте от нетерпения. — Мам, ну смотри! — он показывал на мальчишку, который проезжал мимо на электросамокате. — У него скорость, как у мотоцикла! — Скорость не игрушка, — автоматически сказала Ирина. Это была та взрослая фраза, которую мы произносим, чтобы успокоить себя, а не ребёнка...

В девяностых деньги пахли не бумажной свежестью, как в кино, а чем‑то другим — потными ладонями, портфелем, в котором тёрлись тетрадки, и тревогой, которая всегда жила рядом, как старая батарея под окном: не видишь, но чувствуешь. В тот день на последнем уроке класс гудел, как чайник на плите. — На экскурсию! — кричал кто‑то с задней парты. — В музей, слышали? Там танк настоящий! — Не танк, а макет, — поправляла Светка, которая всё всегда знала. — Да хоть макет! — отмахивались от неё. Пахло мелом,...

В девяностых у страха был свой звук. Не как в кино — не крик и не музыка. А тихое хрр‑хрр лезвия по бумаге. Шуршание, которое слышно даже сквозь батарейный гул и шипение старого телевизора. Дима нёс дневник в портфеле так, будто там стекло. Портфель — жёсткий, с облупившейся ручкой, вытертый на углах до белёсых ниток. На ремне — узел, потому что пряжка давно сломалась, и мама сказала: «Потом купим новую». Слово «потом» в их квартире давно означало одно: сейчас не получится. Сначала было даже не страшно...

Тот день был странно тихий — такой, когда снег лежит, но не скрипит, будто кто-то сверху накрыл город ватой, чтобы не слышно было чужих бед. Марина помнила не столько сам звонок, сколько паузу перед ним. Она стояла на кухне и машинально резала хлеб — руки делали привычное, ломтики получались ровные. На плите тихо булькала каша, а на подоконнике пытался расти лук в банке. Пауза длилась секунду, может две. А потом телефон вздрогнул на кухонном столе. — Вы мама Александра? — голос был чужой, быстрый...

Утро было из тех, что пахнут мокрой землёй и вчерашним дождём. Трава на лугу блестела, как стеклянные нитки, и вся деревня будто бы ещё не проснулась: только редкие окна — тёплые квадраты, да петух за оврагом докукарекивает своё «вставай». Павел вышел со двора, поправил кепку и тяжело вздохнул — впереди был целый день косовицы. — Ну что, красавица, — сказал он, глядя на траву. — Сейчас посмотрим, кто кого. «Красавица» — это он про траву сказал. Про косу — не сказал бы. Коса у него была старая, ещё от отца осталась, рукоять гладкая, натёртая руками так, что будто лаком покрыта...

Кузница стояла на самом краю слободы — там, где дорога уже начинала спускаться к оврагу, а дальше тянулся лес, тёмный и терпеливый, как старый человек. Днём над крышей висел сизый дым, и всем было понятно: у мастера Степана снова работа. Кто-то точил сошник, кто-то просил поправить обод на колесе, кто-то приносил подкову, в которой «вот тут трещинка — да ты глянь, мастер, неужели не спасёшь». Степан спасал. Потому что на нём держалось пол-слободы. Он был из тех мужчин, у которых руки говорят раньше слов...

Егор шёл по зимней дороге так, будто спорил с ней. Снег хрустел под валенками сухо и зло, как старый хлеб. Лес стоял по обе стороны — тёмный, терпеливый, с соснами, что не шевелятся даже ветром, а только смотрят. В городе, где Егор вырос, всё было проще: там судьбу называли «как сложится», и люди шли по привычке, будто по рельсам. А у Егора внутри уже неделю гудело: не рельсы ему нужны, не «как-нибудь». Ему хотелось знать. Знать — как будет. Он недавно устроился в лавку к купцу Семёну, и вроде бы всё шло спокойно: шапка тёплая, работа есть, хлеб на столе...

В монастыре зима всегда наступает раньше, чем в городе. В городе ещё спорят с погодой — то ли надеть шапку, то ли «да ладно, добегу», — а здесь уже по утрам скрипит наст, и над каменными стенами стоит такой холодный пар, будто монастырь дышит молитвой. Лука пришёл сюда в конце сентября — с одним рюкзаком, с неловкими, ещё городскими руками и с мечтой, которая казалась ему правильной. Он мечтал, что однажды его заметят. Не так — «ой, какой молодец, Лука», — нет. Он просто хотел, чтобы в монастыре случилось что-то красивое от его рук...