Это про нас | Истории из жизни

День начался тихо. Даже слишком тихо. Савелий, увлечённый своими игрушечными машинками, не обращал внимания на мир вокруг. Бабушка словно растворилась в доме, избегая даже мимолётных встреч. Это настораживало. Напряжение было повсюду, невидимое, но ощутимое, как густой туман перед бурей. Короткий зов из кухни нарушил зыбкое затишье. Голос бабушки звучал непривычно мягко, будто подкрадывалась к чему-то важному. Сердце ёкнуло — такого тона я не ожидала. Я подошла к двери. Она сидела за столом, перед ней стояла тарелка каши...

— Ты называешь это воспитанием?! — Её голос разрезает воздух, словно острый нож. В комнате становится тесно, как будто стены сдвигаются под давлением невидимой силы. Бабушка сверлит меня взглядом, который тяжелее всего, что можно поднять руками. Её лицо — грозовая туча, а глаза полыхают молниями. Кулаки сжаты, плечи подрагивают, будто сами не выдерживают напряжения. Она указывает на Савелия. Тот, сидя на полу, окружённый хаотично разбросанными игрушками, с важным видом пытается достроить покосившуюся башню из кубиков...

В коридоре её квартиры я стояла, будто впервые в чужом месте. Лампы едва тлели, свет пробивался сквозь тяжёлую, тягучую темноту. Вечер распахивал двери ночи, а за окном город застыл в холодной, равнодушной тишине. Было ощущение, что весь мир снаружи растворился в бездне, как и я в этой комнате. Я пришла не с упрёками, не с просьбами. Только с надеждой. Но от неё не осталось и следа. — Мама, я тебя прошу… — её голос звучал так, будто она уже всё решила. Тихий, почти чужой, но срывающийся на неприязнь...

Я стояла у двери, вцепившись в косяк, будто он мог удержать меня на краю пропасти. Мир вокруг шатался, рушился, становился зыбким, как мокрый песок под ногами. Сердце стучало сбивчиво, словно старые часы, которые забыли завести. Передо мной стояла моя дочь. Моя. Когда-то моя. Теперь — словно чужая. Холодный взгляд, закрытое лицо, будто поставленная между нами стена. — Мама, я не могу остаться, — её голос был отрывистым, как шаги человека, спешащего уйти. — Я уже говорила тебе: у меня своя жизнь. Свои дела...

Огонь плясал, яростно пожирая всё на своём пути. Он не знал жалости. Красноватые языки вздымались ввысь, разрывая темноту ночи, как дикие звери, рвущиеся из клетки. Вода из пожарных рукавов разбивалась о жаркие стены, превращаясь в пар, словно сама природа сопротивлялась их усилиям. Люди кричали, толпа росла, но для меня всё это стало словно декорацией в кошмаре. Я стояла неподвижно, кутаясь в грубое одеяло, которое кто-то заботливо накинул мне на плечи. Холод прокрадывался сквозь ткань, но его я почти не чувствовала...

Запах гари ворвался в мое сознание, как удар молнии. Открыв глаза, я ничего не поняла. Что-то странное, густое, словно клубящаяся пелена, заполняло комнату. Воздух был вязким, и его было трудно глотать. Глаза щипало, мысли путались. В груди росло тревожное осознание: горит. Я попробовала подняться, но тело отказывалось слушаться. Ноги будто налились свинцом, а разум — липкой, парализующей паникой. Треск. Где-то совсем близко. Как сухие ветки ломаются в пламени. Осознание хлестнуло болью: это потолок, мой недавно отремонтированный потолок, трещит, готовясь рухнуть...

Мы сидели на потрепанном диване в тесноте нашей маленькой квартиры. Стены, будто ожив, сжимались вокруг нас, заставляя пространство казаться еще меньше. В комнате было холодно, неприятно и зябко. Я подтянула к подбородку плед, но тепло все равно не приходило. Казалось, даже воздух застывал, пронизанный липкой тишиной. И вдруг я поняла: мы исчерпали себя. Кончились силы, исчезла вера. Осталась лишь пустота, тяжелая, как свинец. — Я больше не могу, — его голос, едва слышный, разорвал напряжение в комнате...

— И что теперь? — спросил он, едва слышно. Его голос потонул в шуме аэропорта, как потерянная вещь, о которую никто не спотыкается. Я посмотрела на него, но не смогла ответить. Внутри было пусто, даже слова казались ненужными. Вокруг суета: разноцветные чемоданы катились мимо нас, словно они знали свой путь, в отличие от нас. Толпа шла, двигалась в разные стороны, а мы стояли как два дерева посреди ливня, которые уже давно забыли, что такое расти. Я видела, как люди торопливо целовались на прощание,...

Я не помню, сколько времени мы провели в этой мёртвой тишине. Секунды? Часы? Время остановилось, будто забыв о нас. Часы текли, но время словно остановилось. Я видела только его спину, слышала его тяжёлое дыхание. Кажется, он даже не замечал, как медленно рушится всё, что осталось между нами. Как стены нашего дома превращаются в щебень. В тот момент что-то внутри меня сломалось. Словно тонкая ветка, хрустнувшая под тяжестью снега. Этот звук прозвучал в моей душе — тихо, но неумолимо. — Так больше нельзя, — мой голос отозвался эхом в пустой комнате...

Он исчезает снова. Я стою у окна, прижимая к губам холодный край кружки, и смотрю в темноту. Где он? Почему он не отвечает? Звонки гудят в пустоту, как эхо, затерянное в чужих стенах. Внутри все обрывается с каждым непринятым сигналом. Где ты? Что с тобой? — вопросы уже потеряли свой смысл, они растворяются в воздухе, как дыхание на стекле. Хочется разбить эту тишину, сделать хоть что-то, но что именно — я уже не знаю. — Может, хватит? — тихо шепчу в темноту, обращаясь больше к самой себе. — Сколько можно ждать? Квартира в темноте...

В один из вечеров я решилась. Взяла ручку и лист бумаги. Села за стол. Тихо. Пусто. Письмо должно было стать моим последним обращением. Последней попыткой достучаться до их сердец. Может быть, хотя бы бумага не будет молчать, как телефонная трубка. "Дорогие мои, я пишу это письмо, потому что больше не могу молчать. Я так сильно скучаю по вам. Мне не хватает вашего смеха, вашего шума в доме. Не хватает наших разговоров — пусть даже коротких, пусть поверхностных. Вы все так заняты, и я понимаю, что у вас свои жизни...

Скрип двери... Пустота. Когда они уходили, я думала, что это временно. Просто шумный дом, из которого надо иногда сбегать, чтобы немного отдохнуть. Но на этот раз они не вернулись. Я захожу в прихожую. Тихо. Слишком тихо. В воздухе всё ещё витает запах их парфюма и кофе, который оставляли не выпитым, торопясь на работу. На крючке висит пальто дочери — старое, затёртое, с запахом прошлогоднего дождя. Я не трогаю его. Почему? Потому что пальто — это всё, что осталось от нее здесь, в этом доме. Оно — якорь...