Взрослые игры

Артём вошёл без стука. Это было странно. Он всегда стучал — с двенадцати лет, когда я объяснил ему, что у каждого должно быть своё пространство. Он запомнил. Стучал даже когда спешил. А тут — просто открыл дверь. Я сидел за столом, смотрел в экран ноутбука. Что-то по работе — уже не помню что. Поднял голову. Сын стоял у порога с телефоном в руке. Не со своим — телефон был в розовом чехле. Катин. — Папа, — сказал он. И замолчал. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Потом протянул телефон. — Я случайно...

Я не сразу поняла, что меня выселяют из собственной квартиры. Просто в один день обнаружила, что сплю на диване в зале. Что на моей кухне переставлены все шкафы. Что в ванной висят чужие полотенца, а мои куда-то убрали под раковину. Что прихожую перегородили коляской, пакетами и сумкой Дашиной мамы, которая «приехала помочь на выходные» — и осталась на третью неделю. Всё произошло тихо. Постепенно. Я не заметила, как это случилось. Максим позвонил в конце октября. — Мама, Даше тяжело. Она только родила, им с малышом нужна помощь...

Сумка была бордовая, итальянская кожа, золотая пряжка в виде цепи. Я выбирала её три часа в ТЦ на Садовой. Лариса тогда плакала от счастья: «Танечка, такой подарок — у меня такого никогда не было». Это было семь лет назад. Я узнала сумку раньше, чем узнала их. Сначала — золотая пряжка. Потом — бордовый бок. Потом — рука, которая её держала. Мужская рука. Потом — лицо над этой рукой. Лицо моего мужа. Потом — Лариса рядом. Смеётся. Наклоняется к его плечу. Они шли из кинотеатра «Октябрь». Суббота, половина восьмого вечера...

Тактическая сумка глухо стукнула о ламинат. Я аккуратно прикрыл за собой входную дверь, провернув ключ на два оборота, и вытащил его из замочной скважины. В квартире пахло не моим домом. Пахло сладковатым, тяжелым парфюмом, в котором угадывались ноты дорогого табака и сандала. В прихожей, прямо на коврике, который мы с Полиной вместе выбирали в строительном гипермаркете, стояли мужские туфли. Итальянские лоферы из мягкой коричневой кожи. Сорок второй или сорок третий размер. Рядом небрежно валялись ее белые кроссовки...

Шуба была тяжёлой. Я перекинул её через руку, пощупал карманы — на автомате, по привычке. Так делают перед сдачей в хранение: вдруг деньги, вдруг ключи. В левом кармане была бумажка. Я подумал — чек. Или квитанция из химчистки. Развернул прямо у стойки, не отходя. Там было четыре слова. Вчера было лучшим днём. Не забывай меня. Дата внизу — мелким почерком, шариковой ручкой. Два года назад. Декабрь. Я стоял у стойки и смотрел на листок. Девушка за стойкой что-то говорила про квитанцию. Я не слышал...

Телефон лежал на столе экраном вниз. Я уже не переворачивал его каждые пять минут. Научился. За три месяца человек привыкает к многому — даже к тому, что экран молчит. Артём позвонил один раз. В день когда разбирал вещи матери. — Ты знал, — сказал он. Не спросил — сказал. — Всё время знал. И молчал. Я не успел ответить. Или успел — но не нашёлся. Не помню точно. Помню только короткие гудки. И то как сел на табурет у стола и долго смотрел на холодильник. На холодильнике был магнит — с черноморского побережья...

Двадцать два года я считала, что умею его читать. Знала, когда он злится — по тому, как складывал газету. Знала, когда доволен — по тому, как мурлыкал под нос что-то невнятное на кухне. Думала, что знаю его насквозь. А оказалось — я просто научилась не задавать лишних вопросов. Он говорил «да» — и я верила. Не потому что была наивной. Потому что хотела верить. Потому что двадцать два года — это слишком много, чтобы допустить: человек рядом с тобой просто ждёт, пока ты устанешь. Три года назад дочь переехала в Екатеринбург...

Квитанции лежали в кармане его куртки. Я не искала. Просто отправила куртку в химчистку — и перед тем как сдать, по привычке проверила карманы. Два чека. Ресторан. Ювелирный магазин. Числа февральские. Как раз тогда, когда Андрей объяснял мне, что на плитку в ванную денег нет. Плитка в ванной отваливалась третий год. Я заклеивала трещины герметиком, замазывала сколы белой затиркой. Ванная у нас на втором этаже в двушке — дом девятиэтажный, лифт через раз, но я не жаловалась. Терпела. Думала — потом, накопим, сделаем...

Белый «Солярис» пах чужим мужчиной. Я сел на водительское кресло, чтобы отогнать машину от подъезда к торцу дома, и нога повисла в воздухе, не достав до педали тормоза. Кресло было отодвинуто до самого упора назад. Рост Кати — метр шестьдесят четыре. Мой — метр восемьдесят два. Тот, кто сидел за рулем до меня, был явно выше. Я потянул носом воздух. Из дефлекторов печки тянуло не привычной катиной ванильной «елочкой», а тяжелым, древесно-цитрусовым парфюмом. Сандал и грейпфрут. Пальцы сжали пластик руля...

Он бросил грязные кроссовки на коврик в прихожей и сразу потянулся к графину с водой. Пил жадно, большими глотками, проливая капли на подбородок и воротник серой футболки. Все двенадцать лет нашего брака я знала, что после долгой дороги и тяжелой физической работы его нельзя ни о чём спрашивать — нужно сначала дать напиться и отдышаться. — Спину снова ломит, — выдохнул Сергей, со стуком опуская пустой стакан на тумбочку. — Мама в этот раз решила перекопать весь участок за баней, там земля как камень, одни корни...

— Леночка у нас золото, но давайте смотреть правде в глаза. Жена без меня — никто. Ноль без палочки, — Игорь чуть покачал пузатым бокалом с коньяком, любуясь тем, как жидкость оставляет маслянистые следы на стекле. Гости за столом вежливо заулыбались. Михаил Петров, главный поставщик Игоря, одобрительно хмыкнул и потянулся вилкой к блюду с запеченной осетриной. Его супруга опустила глаза, сделав вид, что очень заинтересована узором на салфетке. Я сидела во главе стола, напротив мужа. Моя правая рука лежала на прохладной поверхности дубовой столешницы...

Нотариус читал монотонно. Я смотрела на его руки — тонкие пальцы листали бумаги, пахло кофе и казённой бумагой, за окном шёл дождь. Это было через две недели после похорон Андрея. Валентина Петровна сидела напротив. В чёрном платке. Смотрела в стол. Я тогда ещё не понимала, зачем вообще пришла. Андрей умер. Никакого особого имущества не было — квартира, машина, дача в Подмосковье. Всё нажитое за двадцать лет. Я думала: это формальность. Нотариус зачитает, мы подпишем, разойдёмся по домам. Потом я услышала: квартира — Валентине Петровне...