Взрослые игры

Сижу я как-то у Тамары Рябовой — давление мерить пришла, она с осени на голову жалуется, в ушах звенит, к вечеру темнеет. За окном ноябрь. Листья уже слежались в мокрый пласт у калитки, небо низкое, тяжёлое, как крышка. А со двора — стук. Мерный, неторопливый. Николай что-то мастерит. Тамара локоть на стол положила, манжету дала намотать — и сразу давай говорить. Она всегда так: пока молчать нечем, говорит. — Ну и что это за жизнь, Степановна. — Вздыхает так, будто ей не сорок три, а все сто, и спина болит вся разом...

Павел поставил на кухонный стол два тяжелых пакета с логотипом «Пятерочки». Из одного предательски торчали пучки укропа и длинный парниковый огурец. — Я взял всё по списку, — сказал он, методично выкладывая на клеенку жестяные банки с зеленым горошком, тяжелый стеклянный кувшин для морса и майонез. Я смотрела на этот горошек и чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой узел. Пять лет подряд мы отмечали мой день рождения по одному и тому же сценарию. Завтра мне исполнялось тридцать восемь, и это был шестой раз, когда мои планы стирались о железобетонное желание мужа угодить родственникам...

— Ты просто ещё не привыкла, — сказал Лёша, когда я разревелась в три часа ночи над разряженным телефоном и тишиной за окном. Мы жили в деревне уже одиннадцать месяцев. Я плакала, наверное, в сто двадцатый раз. Москву мы не продали — сдали. Однушку на Бутово за шестьдесят две тысячи в месяц. «Покроет ипотеку и ещё останется», — говорил Лёша, раскладывая на кухонном столе распечатки из интернета: цены на землю, фотографии домиков с колодцами, форумы про самодостаточность. Я читала вместе с ним и кивала...

Лида зашла в мою калитку утром, когда я перебирала яблоки на крыльце. Десять лет не заходила, глаза прятала. А тут открыла щеколду, как к себе домой. Я всё это видела с самого начала. Живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь. Десять лет назад муж Лиду бросил. Оставил с двумя детьми на руках. Зима лютая стояла. У них котёл лопнул, трубы промёрзли. Я тогда отдала ей свои накопления. Гробовые. Сумма для деревни приличная. Лида плакала, клялась вернуть с летнего урожая. Не вернула. Стыдилась. Перестала заходить...

Я не стал вставлять ключ в замок до конца. Дверь и так была приоткрыта — язычок защелки не вошел в паз, оставив тонкую щель, из которой тянуло знакомым запахом жениных духов и чужим, тяжелым парфюмом. Я просто толкнул полотно плечом и переступил порог. В прихожей, прямо на моем коврике, валялись мужские ботинки. Сорок третий размер, сбитые мысы, грязная подошва. Из спальни доносилась торопливая возня и сдавленный, прерывистый шепот Анны. — Давай быстрее, застегивайся, — шипела она, судя по звуку, натягивая на кого-то ткань...

— Ставь на стол, Анечка, Михал Иваныч с женой уже у калитки, — скомандовала тетя Галя, деловито поправляя тяжелую льняную скатерть с вышивкой. Она стояла на веранде старого деревянного дома, обмахиваясь веером из газеты, пока я тащила по ступенькам раскаленный пятикилограммовый самовар. Тот самый, дедовский, латунный, с медалями на пузатом боку. Внутри него гудело пламя от сосновых шишек, а от тяжести ручек у меня немели предплечья. Двенадцать раз за это лето я накрывала такие столы для теткиных гостей...

Я встал в пять утра. Как обычно. Без будильника — тело само знало время. Тринадцать лет знало. На кухне было темно. Я не включал верхний свет, чтобы не разбудить её. Только подсветка над плитой — этого хватало. Нажал кнопку кофемашины. Достал из шкафа две чашки — белую и синюю. Белая — моя. Синяя — её. Поставил обе на подставку. Вода зашумела. Я стоял и смотрел на экран машины, на синюю полоску прогрева. Тринадцать лет я стоял так каждое утро — пока она спала, пока в квартире было тихо, пока мир ещё не начался...

— Твой телефон вибрирует, — сказал я, пододвигая к Алине аппарат по гладкой столешнице. — Это по работе, — она даже не взглянула на экран, быстро смахнула уведомление пальцем и перевернула телефон камерой вверх. Я успел заметить имя отправителя. «Олег Автозапчасти». У Алины не было ни машины, ни водительских прав, а до работы в офисе логистической компании она добиралась на метро. Три года я жил с закрытыми глазами. Три года вкладывал время, силы и деньги в наше общее, как мне казалось, будущее....

Телефон коротко завибрировал на гладкой поверхности кухонного стола, едва не задев пустую фаянсовую кружку с отбитым краем. Экран на секунду осветил тёмную кухню, выхватив из мрака контуры микроволновки и забытого на стуле мокрого зонта. Я не стал тянуться к выключателю. Просто провел пальцем по стеклу. — У нас снова аврал, я задержусь, не жди, — гласило входящее сообщение от Анны. Я посмотрел на светящиеся цифры в правом верхнем углу экрана. Двадцать один ноль три. Опустил телефон обратно на столешницу...

В картонной коробке из-под кофеварки лежали три пачки пятитысячных купюр и синяя пластиковая папка. На полу таял грязный след от ботинок курьера. Рита тупо смотрела на деньги. В нос бил запах мокрого картона и типографской краски. Доставка была оформлена на ее адрес. Квартира сорок пять. Но номер телефона в накладной принадлежал Вадиму. Рита вытерла руки о кухонное полотенце. Полотенце было влажным. Она подцепила край синей папки. Открыла. Сверху лежал белый лист с печатями. «Медицинское заключение...

— Галя, ты только сцен не устраивай. Мне сорок два года, я еще пожить хочу. Галина стояла на крыльце с пустой эмалированной кастрюлей в руках. Виктор бросил спортивную сумку в багажник. — К кому едешь? — спросила она. Тихо так спросила. Без крика. — В город. К Ксюше. Она живая, Галь. А тут с тобой — болото. Я всё это видела с самого начала. Живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь. Утро, ноябрь. Грязь на дороге замерзла коркой. Витька сел в машину. Завел. Даже не обернулся. Галя постояла еще минуту...

«Мама, а кто эта девочка с папой?» Соня прибежала из коридора. В маленькой руке была зажата плотная бумажка. — Мама, а кто эта девочка с папой? — звонко спросила шестилетняя дочь. Чашка с недопитым кофе выскользнула из моих рук. Глухой удар. Осколки брызнули по светлой плитке. Коричневая лужа медленно поползла к холодильнику. — Какая девочка, Сонечка? — выдавила я деревянным голосом. Сонька доверчиво протянула мне фотографию. Обычный квадратный полароид. Из тех автоматов, что стоят в каждом торговом центре...